как подсолнухи, и ни одно не могло отвернуться, потому что это была не вежливость и не воспитание, а закон природы, как тяжесть, как вода, которая течёт вниз. Она была красной, горячей, нечеловеческой, неприлично и непоправимо желанной, и ей достаточно было поднять ладонь, чтобы любой из них, самый холодный, самый женатый, самый равнодушный, пошёл за ней, как на верёвке, и встал на колени, и поднял на неё глаза - и не смог их опустить.
Заканчивалась фантазия всегда одинаково, и этот миг Инга довела до совершенства: её накрывало в ту секунду, когда поднятые на неё глаза не могли опуститься. Спина выгибалась, пятки упирались в одеяло, очки лежали на тумбочке, и в комнате никого не было.
Об этом она не рассказывала никому: ни в тёмных комнатах, ни в светлых клубах, где о фетишах рассказывают все.
Может быть, именно эта фантазия и привела её в тему. Ваниль делилась с Ингой чем угодно, кроме внимания. Конфетно-букетный период, который у других женщин тянулся месяцами, у неё укладывался в две недели - ровно столько, сколько требовалось, чтобы добраться до постели. В теме всё было иначе. Там на женщину смотрели. Верх смотрел на спину, на которой проступали следы; на то, как кожа шла от бледной к розовой; на бедро, вздрагивавшее за секунду до удара; на лицо - на её круглое лицо, которое под таким взглядом становилось значительным, как страница, которую читают. Смотрели не потому, что она красива. Смотрели потому, что это была их работа. Инге этого хватало.
К двадцати двум годам верхов у неё накопилось достаточно, чтобы различать их по первой минуте. Студент с отцовским ремнём извинялся после каждого удара. Начитанный сверялся со шпаргалкой из интернета. Виртуоз верёвки видел в ней, главным образом, узлы.
Очередной верх оказался вдвое старше. Ей было двадцать два, ему сорок четыре, и этот возраст он назвал сам, без кокетства, как называют вес багажа. Седина на висках, крупные кисти, голос, которому ни разу не пришлось повышаться. Познакомились они на закрытой вечеринке в клубе. Лика стояла у стойки, и мужчины липли к ней, как железные опилки к магниту, а он сел на диван рядом с Ингой, поставил стакан с водой себе на колено и спросил, как она сюда попала.
Она начала рассказывать, ожидая, как всегда, что его взгляд вот-вот соскользнёт, - и сорок минут не могла остановиться. Он слушал. Он слушал лицом, всем лицом, и ни разу за эти сорок минут его глаза не дёрнулись за её плечо, хотя Лика дважды прошла мимо, а в третий раз остановилась и простояла рядом нарочно, с бокалом, длинная, в золотом платье. В какой-то момент Инга заметила, что держит бокал обеими руками, что шея горит, а очки не сползают: она забыла про них, и они, оставленные без присмотра, сидели на месте.
Через неделю она оказалась у него дома. Дом стоял за городом, полчаса на такси, и тишина в нём была такой, какая бывает только там, где за неё платят. Он умел. Он знал, где у спины предел, и останавливался за секунду до того, как Инга успевала подумать «хватит». Но первый вечер она запомнила не по этому. Она запомнила, как он смотрел.
Он не говорил: «Смотри на меня». Он клал два пальца ей под подбородок, поворачивал лицо к себе и держал, пока она не поднимала глаза. Она отводила их. Сначала всегда отводила. Пальцы возвращали лицо на место - без слова, без нажима, с тем терпением, с каким наливают воду до метки.
Не осуждаййте вы меня...