скулам, как дрожит нижнее веко, - а он смотрел, как оно горит. Это было стыднее всего, что с ней делали за эти годы. Хотелось зажмуриться. Хотелось надеть что-нибудь на голову. Она не зажмурилась. Между ног стало тяжело и влажно, и случилось это до всякого прикосновения: он только смотрел.
Два месяца она ездила к нему по выходным, а потом и среди недели. Он читал книги, которых она не читала, и не делал из этого события; спорил с ней и умел проигрывать спор с тем же спокойным лицом, с каким выигрывал. О деньгах не говорил, как не говорят о воздухе. Ни разу не посмотрел мимо.
* * *
Она рассказала ему об этом в конце второго месяца. Лежала ничком на его кровати, лицом в подушку, и ждала, пока он закончит со спиной. Час назад кожа у неё прошла весь путь, какой полагается, и в самой густой полосе над поясницей остановилась на багровом. Теперь он втирал в спину прохладный крем, и багровое под его ладонью остывало до розового с пятнами.
— Я хочу тебе кое-что сказать, - произнесла она в подушку. - Это глупо.
— Говори.
— Ты будешь смеяться.
Ладонь на её спине не остановилась.
— Говори.
Слова приходилось выталкивать по одному, как мебель в узкую дверь.
— Я хочу стать суккубой.
Подушка нагрелась и стала влажной от дыхания. Ладонь двигалась. Больше в комнате ничего не двигалось.
— Не играть. Не надевать костюм. Стать. Чтобы на меня смотрели все. Чтобы любой, кого я захочу, шёл за мной. - Она запнулась. - И не мог отвести глаз.
Она ждала смеха так, как ждут удара, - заранее сжав мышцы. Смеха не было. Она перевернулась на бок, чтобы увидеть его лицо, и спина ответила короткой горячей болью.
Он сидел на краю кровати, с кремом на пальцах. Лицо спокойное. Взгляд - на неё, не за плечо и не мимо.
— Если хочешь, - сказал он, - сделаем.
Её бросило в жар. Слова она поняла потом. Пальцы вцепились в простыню, рот пересох, и пульс перебрался из запястий в горло.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Так не бывает.
— Бывает. Дорого и долго. Это не то же самое, что «не бывает».
Слово «верх» стало ему мало. Другое пришло само и легло на язык, как леденец: Хозяин.
Она искала в его лице ту усмешку, которой взрослые мужчины отделываются от молодых женщин. Усмешки не было. Зато вспомнилось, что за два месяца он ни разу не пообещал того, чего не сделал. В первую неделю сказал, что не причинит ей боли без цели, - и не причинил. Однажды она обмолвилась о книге, которую в детстве зачитала до дыр, - и через три дня такая же книга, того же издания, с той же картинкой на обложке, лежала у неё на подушке. Сколько стоит такое превращение, она не представляла и только догадывалась, что состояние. А шутят дёшево.
— Операции, - сказал он. - И восстановление после них. Восемь месяцев, не меньше. Тебе придётся уволиться и переехать ко мне. Будет больно. Больнее, чем здесь. - Он коснулся пальцем багровой полосы у неё на пояснице, и она вздрогнула. - Внешне я могу сделать тебя суккубой. Всё остальное - твоя работа.
В девятнадцать Инга пришла в клуб одна и ни разу об этом не пожалела. Но одно дело - то, что делают с телом на вечер. Другое - то, что делают с жизнью.
— Неделя, - сказал Хозяин. - Подумай, мечта это или девичья блажь. Если блажь - ничего не изменится. Я не стану относиться к тебе ни лучше, ни хуже.
Гарри Поттер, Драко Малфой и рабыни Хогвартса (глава 6)