раскрыла рот. Что из неё собиралось выйти, «да» или «нет», она не знала сама. Он положил палец ей на губы, и то, что она хотела сказать, осталось внутри.
— Неделя.
Первые четыре дня Инга думала. Думала так, как учили в университете: тетрадь на пружинке, две колонки, «за» и «против». «За» занимало одну строчку: «Бывает». Слово было его. «Против» переползло на второй лист: работа, восемь месяцев, боль, мать, которой ничего нельзя объяснить, долг, который не отдать и за десять жизней, нож. Главным доводом стояла необратимость, и на бумаге он выглядел смешно: возвращаться к себе прежней ей хотелось меньше всего на свете.
На третий вечер она встала перед зеркалом в ванной голая, в одних очках, и принялась закрывать ладонью части собственного лица: нос, подбородок, лоб, щёки. Закрывала и смотрела, что остаётся. Оставались глаза. Оставалась, если не врать себе, хорошая шея, оставались плечи, которые она любила, и грудь, на которую смотрели все. Остальное она стирала ладонью, по куску, как стирают с доски, и не чувствовала ни капли жалости. Это испугало её сильнее, чем нож.
К пятому дню голова перестала участвовать, и дальше всё решало тело. Оно отказалось от еды: запах яичницы выворачивал, горло закрывалось, как кулак, хлеб во рту превращался в вату. Оно отказалось от сна. Инга лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как сердце стучит в кончиках пальцев. Во рту стоял вкус железа, и вода его не смывала.
Голос разума говорил коротко. Это безумие. Он изуродует тебя. Таких операций не бывает. Ты знаешь его два месяца. Голос тела не спорил, он тянул своё, густо и не торопясь: вспоминал два пальца под подбородком и то, как горело под ними лицо, а взгляд не уходил; вспоминал, как от этого взгляда внизу живота набухало что-то тёплое и тяжёлое, поднималось выше, стягивало соски до ломоты; вспоминал красную женщину с гравюры и комнату, где лица поднимаются к ней одно за другим, и ни одно - Хватит - и ни одно не отворачивается. Инга лежала в пустой постели, сжав бёдра. Простыня под ней намокла, и не только от пота.
— Такого не бывает, - говорила она потолку.
Потолок молчал. Он, в отличие от Хозяина, не умел обещать.
На седьмой день к утру её выключило, как лампу. Она проспала до трёх часов дня и проснулась оттого, что желудок скрутило судорогой. Хотелось не поесть, а накинуться на еду. Она стояла у открытого холодильника и ела холодные макароны руками, прямо из кастрюли, давясь и смеясь, и где-то между третьей горстью и четвёртой поняла, что ответ готов. Не она его приняла - тело. Оно ушло вперёд, пока она спала, и вернулось с решением.
Она вытерла пальцы о футболку, нашла телефон и написала одно слово. Ответ пришёл через минуту: «Завтра». И следом: «В семь». Ни «рад», ни «умница». Инга положила телефон и доела макароны.
* * *
Хозяин встретил её в дверях. Не поцеловал, не взял пальто - посмотрел внимательно, от лица до туфель, и кивнул, как кивают, когда человек пришёл вовремя. Кабинет был в конце коридора: стены, обшитые тёмным деревом, лампа с зелёным абажуром, стол размером с катафалк. На столе лежал лист плотной кремовой бумаги, с рамкой по краю и буквицей в первой строке, - как в старых книгах. Рядом стояли белое фарфоровое блюдце и чернильный прибор со стальным пером. Чуть в стороне - пузырёк со спиртом, ватные диски и бумажный пакетик.
На кресле лежала чёрная атласная комбинация.
Он ничего не сказал. Взял её, подержал на весу, как держат пальто для женщины, -
Собеседование 2