рука уже сжимала мою грудь через ткань бюстгальтера, грубо мял, выдавливая из чашечки.
— Пожалуйста, не надо, — прошептала я, но голос дрожал, и я сама не верила своим словам.
Гасан не стал ждать. Он взял меня за волосы, повернул мою голову к себе и вставил свой член мне в рот — глубоко, до самого горла. Я подавилась, попыталась отстраниться, но его рука держала меня за затылок. Он начал двигаться — медленно, потом быстрее, трахая меня в рот.
— Ооооом...Ооооом... — вырвалось у меня, приглушённое, сдавленное.
Парс стянул с меня трусики, раздвинул ноги и вошёл в меня — одним толчком, на полную длину. Я вскрикнула — «Ооооо...» — но крик утонул в члене Гасана, превратившись в мычание. Парс двигался жёстко, вдалбливаясь в меня до самой матки, его бёдра шлёпали по моим ягодицам. Текер снял с меня бюстгальтер и начал сосать мой сосок — грубо, зубами, вырывая из меня звук, который я не хотела издавать.
— Ооооо... — простонала я, когда его зубы сомкнулись на соске, и тело моё предательски выгнулось навстречу.
Едем ждал своей очереди, подрачивая свой член — длинный, с крупной головкой. Когда Парс вышел из меня, Едем перевернул меня на четвереньки на скамье. Гасан снова занял мой рот. Едем раздвинул мои ягодицы и прижал головку к моему анусу. Я сжалась, но он надавил — медленно, неумолимо — и вошёл. Боль была резкой, острой. Я закричала вокруг члена Гасана — «Ооооом...» — слёзы потекли по щекам. Но Едем не остановился — он двигался, растягивая меня, и через несколько минут боль начала меняться, смешиваясь с чем-то другим, новым.
— Оооох... — выдохнула я, когда его толчок попал в какую-то точку внутри, и по телу разлилось тепло.
Гасан кончил мне в рот — горячей густой спермой, которая потекла по подбородку. Его место занял Текер. Парс снова вошёл в мою киску — она была уже мокрой, и его член скользил легко. Четверо мужчин менялись местами, трахая меня во все отверстия — в рот, в киску, в зад, — по очереди, по двое, по трое. Кончали мне на лицо, на грудь, внутрь. Я уже не понимала, кто где, — только руки, члены, толчки, стоны.
— Аааах... Ооооо... Ооооо...Дааа...Дааа...Ещё...Ещё....Ещёоооо... — вырывалось из меня с каждым толчком, и я ненавидела себя за то, как громко звучат эти стоны, и в то же время не могла их остановить.
Когда всё закончилось, я лежала на скамье — голая, вся в сперме, и с размазанным макияжем.
Я не двигалась. На губах, на бёдрах, на груди — всё было чужое, горячее, липкое. И где-то внизу живота, под болью и стыдом, пульсировало то, что я не хотела признавать.
Я открыла глаза. Потолок сауны плыл в расплывчатом тумане, доски шведского дерева потемнели от пара. Я лежала на спине, прижатая лопатками к горячей полке, и первое, что различило моё затуманенное сознание — голоса. Мужские голоса, негромкие, перебивающие друг друга на турецком, и где-то рядом — русский, Сергея, с хрипотцой. Я попыталась пошевелиться, и всё тело отозвалось — низ живота ныл тупой, тянущей болью, между ног саднило, анус горел огнём. Сперма стекала по внутренней стороне бёдер, густая, липкая, уже начинающая подсыхать. Я сглотнула — в горле стоял чужой, солоноватый привкус спермы.
Я повернула голову — медленно, как в воде — и увидела его.
Слава стоял в дверном проёме сауны. Рубашка была расстёгнута, открывая рыхлую грудь с рыжеватыми волосками. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки, и смотрел на меня. Не на турков, не на Сергея — на
Моё и Катькино развитие