обтянуло бёдра, чулки сели идеально. В туфлях я сразу стал выше. Парик изменил лицо. Когда я посмотрел в зеркало, сзади действительно был похож на девушку — круглая попа под обтягивающей тканью, длинные ноги.
Серёга, увидев, тихо свистнул и шлёпнул меня ладонью по ягодице.
— Приезжай когда-нибудь вот так. Специально.
Мамука кивнул на выход.
В холле уже никого не было. У входа стояла большая чёрная машина. За рулём сидел тот самый мужчина — друг Мамуки, которого я помнил по жёсткому утру на даче.
Мы сели. Двери закрылись. Машина тронулась.
Я молчал, глядя в окно. Под коротким платьем между ног всё ещё было мокро и горячо. Мамука положил руку мне на бедро и слегка сжал.
— Дальше будет интереснее, — сказал он тихо.
Я не ответил. Просто смотрел, как городские огни плывут мимо, и чувствовал, как внутри снова медленно поднимается то самое тяжёлое, сладкое ожидание.
******
Всего несколько часов назад я отказывался ехать в сауну, потому что там будет Мамука. А сейчас он сидел спереди на пассажирском. За рулём — его друг. Я — на заднем сиденье в коротком чёрном платье без бретелей, расклешённом снизу, в чулках чуть выше колена, в танцевальных туфлях на высоком тонком каблуке и в парике.
Они говорили о чём-то своём — коротко, обрывками фраз, будто продолжали разговор, начатый ещё до того, как я сел. Я слушал и не понимал ни слова. Внутри всё ещё горело от сауны: от двух членов сразу, от воды в бассейне, от того, как сперма медленно вытекала, пока я стоял в чулках.
Я перебил их.
— Куда мы едем?
Мамука даже не обернулся.
— Сначала немного тебя поправим. Грим.
— Зачем? — голос у меня прозвучал глуше, чем хотелось. — Зачем всё это? Хватало же просто... как было. И было нормально.
Эльдар усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.
— Там, куда мы едем, «просто» не прокатит.
Я помолчал.
— Как тебя зовут?
Он бросил взгляд в зеркало.
— Можешь называть меня Эльдар Наджафович.
Больше никто ничего не сказал. Машина ехала по ночным улицам, неоновые вывески плыли мимо окон. Я смотрел на свои руки в чулках, на то, как платье обтягивает бёдра, и чувствовал, как внутри всё кипит — страх, возбуждение, какая-то тяжёлая, сладкая пустота.
Мы припарковались во дворе многоэтажки. Дверь открылась, и в салон села девушка — молодая, лет двадцати пяти, с сумкой. Я сразу смутился, отвернулся к окну. Мамука спокойно сказал:
— Всё в порядке. Это её работа.
Они перекинулись парой коротких фраз. Девушка достала палетку, кисти, тональный крем. Повернула моё лицо к себе.
— Закрой глаза.
Холодный крем, потом тоналка. Ресницы — длинные, искусственные. Брови чуть подправила. Губы — тёмно-красные, влажные. Я сидел неподвижно, чувствуя, как чужие пальцы касаются кожи. Когда она закончила, достала из сумки тонкий чёрный чокер, длинные капроновые перчатки и маленькую сумочку на цепочке.
— Надень.
Я надел. Чокер лёг на шею плотно, перчатки до локтей, сумочка повисла на запястье. Мамука и Эльдар повернулись и долго смотрели.
— Теперь точно, — сказал Мамука. — Идеально.
Мы поехали дальше. Остановились у клуба — низкое здание без вывески, только тёмная дверь и охрана. Парковка почти пустая. Я не хотел выходить. Сидел, глядя на свои ноги в чулках и туфлях, и понимал: если свет попадёт на лицо, кто-то может увидеть.
Мамука обернулся. Голос стал жёстче.
— Не переживай. Там темно. Музыка громкая, свет моргает. Все будут смотреть только на попу и чулки. Ты ни с кем не разговариваешь. Говорим мы. И у нас отдельное место — закрытое. Выходи.
Эльдар вышел первым, открыл заднюю дверь и обхватил меня за талию — уверенно, собственнически. Мы пошли к входу.
Все или ничего