молнию на его джинсах и запустила ладонь внутрь, чувствуя, какой он твёрдый и горячий. Павел застонал сквозь зубы, накрыл её руку своей, сжал, направляя. А потом подался вперёд, разводя её колени шире, и прижался к ней всем телом.
— Я же знал, — выдохнул он ей в шею, — что ты придёшь.
Она всхлипнула, когда его пальцы снова коснулись её — уже без всякой ткани, прямо по мокрой, набухшей плоти. И выгнулась навстречу, цепляясь за его плечи, забыв, что ещё утром клялась себе никогда не возвращаться.
Павел стянул джинсы одним движением, не отрывая от неё взгляда. В полумраке спальни его тело казалось высеченным из тени — широкие плечи, узкие бёдра, твёрдый живот. Эльвира смотрела, как он поднимается над ней, и не могла отвести глаз. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми она всё ещё цеплялась за его плечи.
Он опустился к ней, развёл её колени ладонями — бережно, но настойчиво, — и замер на мгновение, давая ей почувствовать тяжесть своего тела. Она ощутила его там, у самого входа, горячего и твёрдого, и дыхание у неё перехватило.
— Эля, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько всего — четыре года, дождь, школьные коридоры, её имя, — что у неё защипало в глазах.
И он вошёл.
Медленно, до самого конца, заполняя её собой так, что она вскрикнула и вцепилась ногтями в его спину. Мир за окном — дождь, стучавший по карнизу, мокрый город, остановка, маршрутка, Андрей, ждущий где-то в другом конце этого вечера, — всё это отодвинулось, истончилось и исчезло, как исчезает звук под водой. Осталось только это: его тело над ней, его дыхание у её губ, его толчки — сначала медленные, глубокие, потом всё быстрее, всё отчаяннее.
Она подавалась навстречу каждому движению, ловила его губы, шептала что-то бессвязное — его имя, какие-то обрывки слов, — и чувствовала, как внутри неё нарастает, скручивается тугая горячая пружина. Павел смотрел на неё, не отрываясь, и в его глазах было то самое выражение, которое она помнила со школы: будто он знал её лучше, чем она сама.
— Не останавливайся, — выдохнула она, обхватывая его ногами, прижимая к себе ещё ближе. — Пожалуйста...
Он не остановился. Он двигался в ней так, будто хотел вытравить из неё все сомнения, все клятвы, все чужие имена. И когда она наконец выгнулась под ним, вскрикнув, и её тело сжалось вокруг него, он удержал её в этом мгновении — не отпуская, не отводя взгляда, — пока последняя волна не прокатилась по ней и не оставила её дрожащей, обессиленной, счастливой.
Он кончил следом, глухо застонав ей в шею, и на несколько секунд они замерли, сплетённые, дышащие в унисон. За окном всё ещё шёл дождь, но Эльвира его не слышала.
Павел ещё дышал тяжело, прижимаясь лбом к её плечу, когда его ладонь снова легла ей на бедро. Не грубо, не торопливо — так, будто он и не думал останавливаться. Эльвира вздрогнула: тело всё ещё звенело после оргазма, каждое прикосновение отдавалось где-то в животе, в кончиках пальцев, в пересохших губах.
— Паша... — выдохнула она, но он уже целовал её ключицы, спускаясь ниже, к груди, и ладонь его скользила по её телу так, будто он лепил из неё что-то новое — мягкое, послушное, принадлежащее только ему.
Он брал её ртом — грудь, шею, живот, внутреннюю сторону бёдер, — и от каждого касания она становилась податливее, растекалась под ним, как разогретый воск. Когда его язык коснулся её снова, она вскрикнула и вцепилась пальцами
Случилось