В половине первого, когда площадь перед Покровским храмом опустела, а продавщица из хлебного киоска напротив переворачивала табличку на «обед», Марина Сомова поднялась по трём стёртым ступеням. Постояла у тяжёлой двери, словно прислушиваясь, нет ли кого внутри, и вошла, на ходу поправляя платок, который не надевала с самой Пасхи. Сумку она прижимала обеими руками к животу так крепко, что побелели костяшки. В этой позе было что-то от школьницы, которую вызвали к доске с невыученным уроком, хотя ей было тридцать восемь, а за плечами — трое детей, пятнадцать лет брака и белый халат в аптеке на Советской, где полгорода знало её по имени.
Всю эту неделю она ходила мимо храма по три раза на дню: в аптеку, из аптеки, за Васькой в садик. У ограды замедляла шаг — и шла дальше, придумывая себе, что некогда, что батюшка занят, что в субботу, что потом. Вчера она дошла до самой двери, взялась за кованую ручку, но ладонь сразу стала мокрой, как в бане, и Марина отдёрнула её, как от горячего утюга. А вечером Паша щупал ей лоб своей большой шершавой ладонью, спрашивал, не заболела ли, и от этой ладони ей хотелось выть. Сегодня она ушла на обед на двадцать минут раньше, сказав Тане-фармацевту, что надо в банк, шла через площадь почти бегом, чтобы не успеть передумать.
В храме пахло воском, остывшим ладаном и чуть-чуть сырой известью — так пахнут старые каменные стены после долгой зимы. В косых лучах из узких окон плавала пыль. В глубине, у низкой двери в левый придел, что-то шевельнулось, и Марина, ещё не привыкшая к полумраку после солнечной площади, не сразу узнала в невысокой полной женщине в тёмном платке собственную мать. Галина Петровна вышла из придела быстро, на ходу затягивая обеими руками узел платка под подбородком. Лицо у неё было розовое, распаренное, как после долгого пребывания в духоте. Увидев дочь, она на миг замерла, как замирают на лестнице, когда нога не находит ступеньку, а потом пошла прямо на неё, глядя мимо, куда-то ей в плечо.
— Мам? Ты чего тут в обед?
— Свечку ставила, — ответила Галина Петровна, не поднимая глаз, и прошла к выходу так близко, что Марину обдало «Красной Москвой», которой мать душилась только по праздникам. — За Катьку, за тебя, за всех вас, дураков. Мне что, нельзя? С моим давлением я к вечерне не дойду. А ты сама-то чего не на работе?
Не дожидаясь ответа, она толкнула тяжёлую дверь и вышла на солнце, оставив дочь с тем странным чувством, какое бывает, когда не тебя застали, а ты кого-то застала, только не поймёшь, за чем. Марина вздохнула. Мама последние годы и правда стала набожной, а с весны зачастила в храм ещё больше: ходила среди недели, по субботам выстаивала всенощную до самого конца, возвращалась затемно. Папа, который по субботам всё равно уезжал на рыбалку с ночёвкой, посмеивался, что Галя на старости лет в святые подалась. Марина за неё радовалась: лучше уж свечки, чем лавочка у подъезда и разговоры про то, какой Олег хам.
Отец Андрей стоял у свечного ящика спиной к ним обеим, ссыпал огарки в жестяную коробку. Обернулся он, только когда за Галиной Петровной хлопнула дверь, и улыбнулся так, как улыбаются знакомым, которых не ждали. Улыбка вышла чуть торопливой, а над седеющей бородой держался тёмный румянец, какой бывает от духоты. Марину он знал с тех пор, когда она была тощей девчонкой с косой и пела на клиросе, пока не начала стесняться своего голоса.
УЧИТЕЛЬНИЦА АНГЛИСКОго