Олега отец Андрей знал мало, видел раза три, когда тот приезжал с Катей на Троицу: высокий, грузный, громкий, в кожаной куртке, с ключами от большой машины, которые всё время крутил на пальце. Такие входят в храм, как в магазин, говорят в полный голос и не замечают, что на них оборачиваются. Священник промолчал, только сильнее сжал пальцами край епитрахили.
— И там я… — Марина подняла на него глаза, в них было такое отчаяние, что ему захотелось отвернуться. — Я изменила мужу, батюшка. С Олегом. С Катькиным мужем, в её доме, пока она спала наверху. А потом…
Губы её ещё шевелились, но звука уже не было. Он понял: это «потом» и есть то, ради чего она пришла в обед в пустой храм, в платке, который не надевала с Пасхи, а всё сказанное до сих пор было только порогом.
Дача у Кати с Олегом стояла за Сосновкой, на высоком берегу над рекой: большой бревенчатый дом с верандой, гостевой домик для своих, а внизу, у самой воды, баня из толстого кругляка. Ею Олег гордился больше, чем домом, топил её сам, никого к печке не подпуская. В тот день, в начале мая, гостей набралось человек двадцать: соседи, Катины подруги из бухгалтерии, Олеговы мужики из автосервиса и шиномонтажек. С обеда над участком висел дым от мангала, а Олег, красный, довольный, в расстёгнутой на груди рубашке, ходил между столами с бутылкой и шампуром, как хозяин не дачи даже, а всей этой весны.
Марина сначала сидела с краю, рядом с сестрой, резала салаты и всё порывалась позвонить домой — проверить, поел ли Васька, сделала ли Лиза алгебру, — пока Катя не отняла у неё телефон. Сунула ей в руку стакан с вином: «Маринка, ты когда последний раз одна куда-нибудь выбиралась? Без детей, без Паши, без своей аптеки? Вот и сиди. Отдыхай, кому говорю». Марина вдруг поняла, что не помнит. Последние пятнадцать лет она была мамой, женой, Мариной Николаевной за прилавком, дочерью, которая возит маму к кардиологу, — и ни одного дня просто собой: женщиной тридцати восьми лет, у которой ещё высокая грудь, тонкая, несмотря на троих, талия, которой, оказывается, хочется громко смеяться, танцевать, хочется, чтобы на неё смотрели. Она выпила стакан, потом второй. К вечеру в голове стало звонко и пусто, и в этой пустоте ей было удивительно легко.
Она танцевала с Катей, с какой-то соседкой в люрексе, потом с толстым весёлым Толиком из шиномонтажки, который кружил её так, что задиралась юбка, а она смеялась и не одёргивала. Весь вечер она чувствовала на себе взгляд Олега — тяжёлый, неторопливый, оценивающий; так смотрят на машину, которую ещё не купили, но уже решили купить. Раньше этот взгляд её злил. Она, как Паша, как мама, считала Олега хамом и бабником, которому Катька досталась зря. Но в тот вечер взгляд её не злил. Он её грел. Она ловила его через весь участок, отворачивалась, через минуту ловила снова, и ей нравилось, что она его ловит.
Катя сломалась к одиннадцати: с шести утра она стояла у плиты и после пирога со свечками просто уснула на веранде под пледом. Её, сонную, увели наверх, гости начали разъезжаться, к полуночи на участке остались только Олег да пятеро его мужиков. Они ночевали в гостевом домике, потому что пить начали ещё в обед и садиться за руль никто не собирался. Марине постелили в маленькой комнате внизу, но спать не хотелось совсем: кожа горела, волосы пахли дымом. Когда Олег, проходя мимо, бросил: «Баня
Вот так бывает