Он венчал её с Павлом — Катя стояла тогда за сестрой и почти всё время смотрела в пол, а он списал это на волнение и больше об этом не думал. Он же крестил её младшего, Ваську, который орал на весь храм и всё норовил ухватить его за бороду.
— Марина Николаевна, — сказал он, вытирая пальцы платком. — Что-то случилось? Дети здоровы?
— Здоровы, — быстро ответила она и сама услышала, как сухо прозвучал её голос. — Все здоровы, слава богу. Батюшка, мне… мне надо исповедаться. Только сейчас, пока никого нет. Я знаю, что так не положено, без службы, без всего, но в субботу я не смогу, там все наши... Тамара Ивановна будет, Люда из сберкассы, они все… Я при них не смогу. Можно сейчас?
Он посмотрел на неё внимательнее — на побелевшие пальцы на ремне сумки, на то, как она стоит, чуть подавшись назад, готовая в любую секунду развернуться и уйти, — и кивнул, ни о чём не спрашивая. Вынес из алтаря епитрахиль, поцеловал её, надел и, захватив крест с Евангелием, отошёл к правому приделу, под икону Николая Угодника, где было темнее и где вошедший не сразу разглядел бы, кто стоит у аналоя. Марина пошла за ним, не поднимая глаз, остановилась напротив, на той полосе пола, где солнце ложилось на старые плиты узкой тёплой дорожкой. Ей показалось, что эта дорожка жжёт ступни даже сквозь туфли.
Начала она издалека, как начинают все, кто боится дойти до главного. Он не торопил: давно научился слышать, когда человек говорит, чтобы сказать, а когда — чтобы ещё немного не говорить. Она призналась, что раздражается на детей, особенно на старшую, Лизу, которой пятнадцать и которая хлопает дверью так, что сыплется штукатурка. Что срывается на Пашу из-за ерунды: из-за носков под диваном, из-за того, что опять не позвонил предупредить, что задержится. Что злится на маму, которая с весны почему-то перестала приходить к ним по воскресеньям на пироги. Та ссылается то на давление, то на огород, а с Пашей здоровается коротко, не глядя, словно они крупно поругались, — оба на вопрос, из-за чего, отвечают, что из-за Олега, как всегда. Потом Марина замолчала. Молчание тянулось так долго, что он услышал, как за окном проехала машина, как на колокольне завозились голуби.
— Я люблю мужа, — сказала она вдруг очень тихо, оправдываясь перед кем-то, кого здесь не было. — Вы не подумайте. Я Пашу люблю. Мы хорошо живём, честное слово, батюшка, лучше многих. Он не пьёт, руки ни разу не поднял, детей обожает. Он мне на пятнадцать лет свадьбы сам, без подсказки, серёжки купил, вот эти, — она тронула мочку уха под платком, — полгода откладывал, я потом узнала. И я счастлива. Я правда счастлива, я не для красного словца говорю… Мне жаловаться не на что, понимаете? Совсем не на что. Вот это и есть самое страшное.
— Что страшное, Марина? — спросил он мягко.
Она опустила голову ещё ниже, и он увидел, как у неё дрожит подбородок.
— Полгода назад, в мае, я ездила к Кате. К сестре. На день рождения Олега, у него сорок пять было, юбилей, они на даче праздновали. — Сказала быстро, буднично, словно о погоде, и тем же тоном, мимоходом, прибавила: — Паша с мамой не поехали, они его не любят, Олега, на дух не переносят, остались с детьми у нас, а папа, как всегда, на рыбалку укатил. А я поехала. Катька обиделась бы насмерть, если бы из нас никто… Одна поехала.
" Опята " - 5