уж её не разочаровывайте. И Гале ничего не говорите, тайна же. Вы ж умеете молчать. Вы у нас лучше всех молчать умеете.
Он, кряхтя, опустился на колени на холодные плиты, прямо на то место, где днём лежит солнечная полоса, где месяц назад стояла его дочь, а неделю назад зять, и склонил седую, коротко стриженную голову с розовой стариковской кожей на макушке. Замер, ожидая. Отец Андрей сказал: «Сейчас», — и ушёл в ризницу. Епитрахиль висела на крючке у двери, где он её оставил; на диване ещё не разгладилась вмятина. Он снял епитрахиль, поцеловал её и вернулся к аналою. Поднял её обеими руками над склонённой головой — и руки остановились в воздухе.
— Ну что же вы, батюшка, — сказал Николай Степанович тихо, не поднимая головы. — Накрывайте. Отпускайте. Вы ж у нас тут один без греха.
Отец Андрей долго стоял над ним с поднятой епитрахилью, слышал, как потрескивает лампада перед Николаем Угодником, как на крыльце Михалыч кашляет, чиркает спичкой. Потом руки опустились сами. Епитрахиль легла на седую голову тяжело, как ложится мокрое бельё, и он начал разрешительную молитву, читанную тысячи раз. На словах «прощаю и разрешаю» голос у него сел, последнее он договорил почти шёпотом.
Николай Степанович перекрестился, поцеловал крест и Евангелие, но вставать не спешил. Отец Андрей снял с его головы епитрахиль и так её и не отложил. Постоял ещё, сжимая её в руках, потом опустился рядом, на те же холодные плиты, плечом к плечу со стариком.
— Простите меня, Николай Степанович, — сказал он.
Тот повернул голову, посмотрел на него долго, без удивления, ничего не ответил. Только положил ему на плечо тяжёлую руку с мозолями и так подержал.
Лампада потрескивала. Михалыч на крыльце докурил и затих. Отец Андрей стоял на коленях под его рукой и не знал, кого он сейчас отпустил: его или себя.
Жена: вид со стороны