ещё горячая, Марин. Сходи попарься, пока не остыла, я с утра топил», — она сказала «спасибо», взяла полотенце и пошла вниз, к реке, по мокрой от росы траве. Теперь, стоя перед отцом Андреем, она знала точно, что шла не париться.
— Он пришёл ко мне в баню, — сказала она вслух, глядя в пол, на солнечную полосу. — Я не закрыла дверь. Я могла закрыть, там щеколда была. Я не закрыла.
Отец Андрей ничего не ответил. Он стоял, чуть склонив голову, смотрел мимо неё, на икону, а пальцы его перебирали вышитый край епитрахили, как перебирают чётки.
В парилке было так жарко, что у неё сразу поплыло перед глазами. Она сидела на нижнем полке голая, откинувшись спиной на горячие доски, расставив ноги; пот тёк между грудей, по животу, в волосы на лобке. Она слушала, как трещит в печке, и ждала, сама себе не признаваясь, чего ждёт. Дверь скрипнула. Олег вошёл без полотенца — голый, большой, с тяжёлым волосатым животом и уже стоящим членом, толстым, тёмным, с налитой блестящей головкой — и встал перед ней. Она не прикрылась, не вскрикнула, только подняла на него глаза и почувствовала, как внизу у неё всё сжалось и потекло.
— Ну что, свояченица, — сказал он, усмехаясь, и провёл кулаком по члену. — Весь вечер жопой передо мной крутила. Думала, не замечу?
— Замечал же, — ответила она, и голос у неё был чужой, низкий, хриплый. — Весь вечер пялился.
— Пялился, — согласился он и шагнул ближе, так что член оказался у самого её лица. От него пахло потом, дымом, мужиком. Она, не дожидаясь, сама взяла его в руку, горячий, тяжёлый, сама обхватила губами головку и услышала, как он выдохнул сквозь зубы: — Вот так, соси, Маринка. Соси, тихоня. Я так и знал, что ты в рот берёшь, как последняя шлюха.
Это слово, которое должно было её оскорбить, ударило прямо в низ живота. Она сосала жадно, мокро, брала до горла, так что выступали слёзы, а он держал её за мокрый затылок, толкался бёдрами, приговаривая что-то грязное. Одной рукой она гладила себя между ног, где было скользко и горячо, как никогда не бывало с Пашей. Потом он вытащил, поднял её под мышки, развернул, поставил раком на полок, раздвинул ей ягодицы своими ручищами — толстая головка упёрлась во вход и одним толчком вошла до конца, растягивая так, что Марина вскрикнула, вцепившись пальцами в доски.
— Тугая, — выдохнул он и начал двигаться. — Трое родила, а пизда тугая, как у девки. Пашка твой её, видать, совсем не ебёт.
— Не смей про Пашу, — простонала она, но подалась назад, навстречу, насаживаясь на него сама. — Не смей… ещё… глубже давай, сволочь…
Он брал её сильно, грубо, со шлепками, полок скрипел, пар стоял стеной, и она уже не понимала, где пот, а где её сок. Он шлёпал её по ягодицам, оставляя горящие следы, говорил, что она блядь, что всю жизнь притворялась святой. Каждое его слово было правдой, и от этого она кончила в первый раз, внезапно и мучительно, сжимаясь вокруг него и воя в доски, закусив собственную руку, чтобы не услышали в доме.
Тогда и открылась дверь в предбанник. Марина поняла это не сразу — в ушах стучало, перед глазами плыло, — но по мокрой спине потянуло холодом. Повернув голову, она увидела в проёме Витю, рыжего, с синей наколкой на плече, того, что весь вечер жарил шашлык. Он стоял в одних трусах, с банкой пива, смотрел на неё и
на вечеринке