Отец Андрей стоял перед ним, вцепившись в край аналоя, и не мог вымолвить ни слова. Про Катю он не знал. Катя никогда ему в этом не каялась, Павел о ней не сказал ни слова, когда стоял на этом самом месте и клялся, что любит жену. Только теперь, с опозданием в пятнадцать лет, он вспомнил венчание Марины: Катя стояла за сестрой, не поднимая глаз, а он решил, что ей просто волнительно. Он молчал дольше, чем требовал ответ. Духовник этой семьи, месяц носивший в себе её тайны, держал только те, что ему принесли, а тихий старик с элеватора, который в храм не ходит, знал больше, чем он узнал за все свои исповеди.
— Зачем вы пришли? — спросил он наконец хрипло. — Если всё знаете… Зачем?
— Так каяться, — удивился Николай Степанович. — Я ж сказал. Я не про них пришёл, их грехи пусть сами носят. Я свой принёс. — Он выпрямился, насколько позволяла сутулая спина, и сказал отчётливо, видно, не раз проговорив это по дороге: — Тамара у меня, батюшка. Тамара Ивановна, которая у вас подсвечники чистит и по субботам первая уходит, после «Слава в вышних». Давление у неё, кот, сериал. Это она ко мне уходит. Я её всю жизнь люблю, ещё до Гали любил. Галя тогда Маринкой забеременела, я и женился, решил: раз женился, всё прежнее кончилось, буду жить как положено. А через месяц уже опять у Тамариной двери стоял. С самого начала брака на две семьи живу, не тридцать лет, а почти сорок. В одной у меня жена и дети, в другой женщина, без которой я не умел, и обеим говорил, что иначе нельзя. — Он провёл большим пальцем по шву кепки, проверяя, не разошлась ли ткань. — Никакой рыбалки у меня нет и не было. Удочки у Тамары в кладовке стоят, а рыбу я на рынке беру, у Зинки, она мне уже без слов заворачивает. Галя не знает. Ни дочки, ни зятья. Для них папа на рыбалке. А последние одиннадцать лет мне и врать-то, считай, не надо, Галя по субботам сама у вас до ночи исповедуется.
Он поднял глаза на священника, и тот невольно отпустил край аналоя, словно его застали за чем-то постыдным.
— Вы не думайте, что мне всё равно, — сказал Николай Степанович. — Мне и за Маринку больно, и за Катьку, Галя мне не чужая, я с ней жизнь прожил. Только из нашего дома первым ушёл я, батюшка. Вечером возвращался, детям гостинцы привозил, а сам всё ждал, когда опять можно будет уйти. Чего я теперь им скажу — как вы посмели? — Он помолчал. — Я не потому молчу, что всех простил. Я сам у них прощения ни разу не попросил.
Он посмотрел на лампаду, и голос у него впервые дрогнул.
— Болеет она, Тамара. Врачи говорят, до весны. Умирает та, которую я всю жизнь любил, а я по воскресеньям домой прихожу, как ни в чём не бывало, и спрашиваю у Гали, что на обед. — Он сжал кепку обеими руками и уже не расправлял. — Тамара меня к вам и послала. Сегодня прямо из дому выставила: сходи, говорит, Коля, исповедуйся, хоть раз в жизни, к отцу Андрею сходи, он добрый, он всё поймёт, он, говорит, святой человек. — Николай Степанович снова посмотрел ему в глаза. — Она в вас верит, батюшка. Одна, может, во всём городе. Каждую субботу за вас свечку ставит, прежде чем ко мне уйти. Вы
Однокурсница