и знал продолжение этой фразы дословно, со всеми подробностями, которые Павел, краснея и комкая кепку, выдавил из себя неделю назад у правого придела. Знал — и молчал. Сказать «я знаю» значило предать Павла, промолчать — предать её, или себя, или Бога, он уже не понимал, кого.
— Что «ну ничего»? — спросил он наконец, и сам ужаснулся тому, что спросил.
— Ничего, — отрезала она и встала с дивана. — Нечего тебе знать. Я тебе не Маринка, я к тебе в обед с повинной головой не бегаю.
Она одевалась быстро, не глядя на него: щёлкала застёжками, путалась в колготках, застёгивала перламутровые пуговицы — с каждой пуговицей снова становясь Галиной Петровной. Когда она закалывала волосы шпильками перед тёмным окном, как перед зеркалом, и туго повязывала платок под подбородком, от Гали, которая полчаса назад выла на сундуке, не осталось ничего, кроме красного пятна на шее, там, где он её укусил. Платок закрыл и его. У двери она обернулась.
— Ты на меня не дуйся, Андрюша, — сказала она уже совсем мирно, почти ласково. — Я злая сегодня. Сам виноват, раздраконил меня. В субботу приду. Исповедоваться. — Она улыбнулась той самой улыбкой, с которой столько лет говорила это слово, и откинула крючок. — Михалычу скажи, пусть запирает. Я через боковую.
Ушла. Он слышал, как простучали её каблуки по каменному полу храма к боковой двери, как дверь скрипнула и закрылась. В ризнице остался запах её духов, табака, нафталина и того, что было между ними. На диване лежал смятый подрясник. Он сидел на краю дивана в одной рубахе и смотрел на этот подрясник, как смотрят на чужую вещь.
Отец Андрей оделся, застегнул все сорок пуговиц, путаясь в петлях, вышел в храм и долго стоял в темноте, где горела только лампада перед Николаем Угодником да ещё одна, неугасимая, у Казанской, на её месте. За месяц к нему пришли трое из одной семьи, каждый принёс то, что не смел принести никому другому. Марина не знает про кухню, Павел — про баню, Галина — что Павел был здесь; всё знает он один. Той же рукой, что за десять минут до прихода Марины расстёгивала кофту её матери, он отпустил дочери её баню, а час назад держал за волосы саму Галю. Сказать он не может никому ни слова. Покаяться сам не может, потому что пришлось бы рассказать всё. Не может даже прекратить: в субботу она придёт, а он будет ждать.
Он попробовал молиться: встал на колени перед Николаем Угодником, на ту самую полосу пола, где днём лежит солнце, начал «Боже, милостив буди мне грешному» — и на «грешному» остановился. Эти слова ничего не значили в его рту. Он произносил их, как Михалыч произносит «запирать, что ли, батюшка?», по привычке, и за ними не было ничего, кроме страха. Лампада потрескивала, по стенам ходили тени, с площади доносился далёкий гул машины. Он стоял на коленях на холодных плитах и ждал, сам не зная чего, — может быть, знака, может быть, того, что кто-нибудь придёт и снимет с него всё это хоть на минуту, как он сам снимал с других.
Дверь скрипнула за спиной — тяжело, протяжно, как скрипела всегда, когда её открывали с площади. Он вскочил с колен, отряхивая подрясник, уверенный, что это Михалыч пришёл спросить, запирать ли, обернулся и увидел в проёме, на фоне жёлтого фонаря у ограды, невысокого сухого старика в старой болоньевой куртке. Тот стоял на пороге, не решаясь войти, и снимал с головы кепку. Отец Андрей
Семья Мэнсфилд