не сразу его узнал: в храме он видел его раза четыре — на венчании Марины, на похоронах его матери, на крестинах Васьки, где тот простоял всю службу у самой двери, готовый в любую секунду выйти покурить, да ещё на Пасху, когда Галина его всё-таки затащила. Николай Степанович Лаптев, муж Галины, отец Марины и Кати, тихий человек, о котором в городе знали только, что он сорок лет отработал на элеваторе, не пьёт, по субботам ездит на рыбалку и ни с кем не ссорится. Он прошёл по проходу, стуча по плитам тяжёлыми ботинками, остановился у аналоя под Николаем Угодником, своим тёзкой, и долго сворачивал кепку в тугой жгут, расправлял, сворачивал снова. Отец Андрей смотрел на эти руки и не мог отвести глаз: неделю назад здесь так же стоял его зять.
— Батюшка, — сказал Николай Степанович негромко, глядя ему прямо в лицо светлыми, выцветшими, совершенно спокойными глазами. — Мне надо исповедаться. Сейчас, пока никого нет. Можно?
У отца Андрея затряслись руки, он спрятал их в рукава. В голове стало пусто, звонко, и в этой пустоте была одна мысль, простая и страшная: он знает. Видел, как Галя выходила через боковую дверь, видел свет в окне ризницы, пришёл — и сейчас скажет. Что тогда отвечать, как смотреть в эти выцветшие спокойные глаза? Николай Степанович, видно, всё это прочёл, потому что коротко усмехнулся одними уголками губ и покачал головой.
— Да вы не тряситесь, батюшка, — сказал он почти ласково. — Я не драться пришёл. Мне шестьдесят три года, какое там драться. Видел я, как Галя через боковую вышла, это правда. Тамара через площадь живёт, у неё окна аккурат на ваш храм. Я по субботам у неё, выйду за папиросами, а у вас в ризнице свет. Постою за углом, пока Галя не уйдёт, чтобы ей на глаза не попасться. Лет одиннадцать уже так. — Он помолчал и добавил просто, без укора, как о погоде: — Я про вас с Галей знаю, батюшка. С самого начала знаю, с той весны, после похорон матушки. Галя тогда молодая стала. Тридцать лет ходила старухой, а тут щёки красные, поёт на кухне. Я сразу понял. Я ж не слепой, я только молчу.
— Николай Степанович… — начал отец Андрей, и голос у него сорвался.
— Погодите, батюшка, — сказал тот, подняв ладонь. — Дайте я сначала скажу, а то не соберусь, я ж не мастер говорить. Я всё знаю. Не только про вас. Про Маринку знаю, про баню эту у Олега, на юбилее. Витька рыжий, с наколкой, в шиномонтажке на Заводской хвастал, какая у Олега свояченица аптекарша, да что она с ними в бане вытворяла. А у меня там кум колёса меняет, он мне и донёс. — Кепка в его руках скрутилась туже. — И про Пашку с Галей знаю. Я в ту ночь не на рыбалке был, у Тамары, как всегда, а утром, в шестом часу, заехал к Маринке рыбы внукам завезти. Ключ у меня свой. Захожу, а на кухне две рюмки, бутылка пустая, Пашка на диване спит, Галя из ванной выходит в его рубахе. Они меня не видели. Я рыбу в холодильник положил тихонько и ушёл. — Он помолчал. — Катька с Пашкой ещё до Маринкиной свадьбы была, за месяц. Сама мне сказала, когда мать мою поминали, выпила лишнего. А про Олега и говорить нечего, про Олега весь город знает. Вот так, батюшка. Жена, дочки, зятья. Я про всех всё знаю и столько
Неверная по имени рабыня