Клэр стояла у доски с мелом в руке и объясняла что-то про миндалевидное тело, когда обнаружила, что слово, которое она держала секунду назад, исчезло. Не забылось - исчезло, оставив после себя гладкую глухую пустоту, как язык находит её на месте выбитого зуба. Группа ждала. Кто-то кашлянул. «Ничего, Клэр, садитесь, вернёмся к этому в пятницу», - сказал профессор Лансинг тем голосом, которым говорят с очень старыми и очень больными, и никто не поднял глаз, пока она шла к своему месту. Деликатность оказалась хуже смеха.
В коридоре завибрировал телефон. «Мама». Клэр смотрела на экран, пока он не погас, потом набрала: «Всё нормально, перезвоню вечером» - и, конечно, не перезвонила. У матери появился особый голос для разговоров с дочерью - осторожный, как вода в стакане, который несут через всю комнату, боясь расплескать. От этого голоса хотелось кричать. «Всё нормально» - два слова, которые Клэр за последний год произнесла чаще любых других. Отец не звонил вовсе: он присылал фотографии соседского кота в нелепых позах, без подписей. Это был его способ сказать «я здесь».
До прошлой осени у неё была жизнь, которую она считала неудавшейся только потому, что в ней ничего не происходило: третий курс психфака, теперь уже во второй раз; съёмная квартира на троих с Мэй и Джулс, где вечно пахло чужим кофе и чужими духами; смены в кофейне по выходным; вторники на линии доверия, где она училась слушать чужую боль и не принимать её на себя; эссе, которое откладывалось третью неделю подряд. Сейчас она многое отдала бы за право вернуться в эту скуку.
Авария случилась в конце октября, под дождём. Она возвращалась домой после смены и думала только об эссе. Дождь бил по лобовому стеклу так, что дворники не справлялись; радио бормотало что-то необязательное. Светофор впереди мигнул жёлтым, потом красным. Она сбросила скорость - привычно, не думая, - и краем глаза поймала свет фар, слишком высокий и яркий, летящий на неё сбоку.
Фура выскочила на красный.
Клэр не успела ничего решить - удар пришёл раньше мысли о нём. Металл смялся с долгим скрежетом, стекло брызнуло внутрь ледяными иглами, и крик вырвался сам, не из горла, а из самой глубины лёгких. Потом наступила темнота: не та, что бывает под закрытыми веками, а вязкое плотное ничто - без времени, без боли, без снов.
Операция длилась девять часов. Разрыв селезёнки, переломы рёбер, пробитое лёгкое, тяжёлая черепно-мозговая травма. Хирурги скажут родителям - осторожно, подбирая слова, - что восстанавливали её по частям, орган за органом, кость за костью. Преувеличения в этих словах не будет.
Когда Клэр открыла глаза в реанимации, мир оказался нестерпимо ярким, будто с него содрали кожу. Каждый звук резал, каждый луч от лампы над кроватью входил в затылок и оставался там тупой пульсацией в такт сердцу. Лицо матери было серым, присыпанным пеплом. Отец держал её за руку так крепко, что побелели суставы: боялся отпустить, чтобы она не исчезла снова.
Восстановление заняло восемь месяцев, и она продержалась их на списках и счёте: оценивала боль по десятибалльной шкале, считала шаги до окна, записывала в тетрадь, что съела и сколько часов проспала. Порядок был единственным, что ещё подчинялось ей. Шрамы остались - врачи предупреждали, - но знать о них и видеть каждое утро в зеркале ванной оказалось разными вещами. Длинный розовый рубец от груди до пупка, который она возненавидела больше всего остального. Тонкие белые линии на висках, где вскрывали кость. Тело казалось перекроенным: кто-то разобрал её и собрал заново по чужим чертежам,
Страсти по колготкам Анастасии Домани. Знакомство