она вдруг, неизвестно кому. - Просто слово, посреди фразы. Знаешь, что будет следующим?
— Знаю. - Голос не торжествовал, и от этого было хуже. - Поэтому ты и согласишься.
— Если я соглашусь... что будет?
— Ты почувствуешь, как я вхожу. Это не больно. Я войду целиком, без остатка, иначе тело не примет. Ты отойдёшь в сторону, уступишь мне место у руля. Но ты вернёшься. Я обещаю.
— А если я не вернусь?
Голос помолчал дольше обычного. Когда он заговорил снова, в нём впервые прозвучала человеческая усталость - надтреснутая, не поддающаяся подделке.
— Тогда я останусь в твоём теле. И проживу твою жизнь вместо тебя. Но я этого не хочу, слышишь? Думаешь, я не понимаю, как это страшно - стереть себя, чтобы влезть в чужую кожу? Я тоже боюсь. Но я задыхаюсь - в собственной короне, в собственном имени, которое ношу с рождения и уже не помню, было ли оно моим. Позволь мне выдохнуть. Один раз.
И Клэр почувствовала: внутри сдвинулось по-настоящему. Физически до жути - как если бы большая невидимая ладонь легла ей на плечо изнутри грудной клетки. Чужая, весомая, не враждебная и безнадёжно чуждая. В этом прикосновении было столько застарелого желания, спрессованного годами отчаяния, что Клэр на секунду забыла дышать.
— Хорошо, - выдохнула она, и слово вышло почти молитвой. - Я согласна.
— Умница. Не бойся: что бы ни случилось дальше, ты ничего не теряешь. Если я всего лишь плод твоего воображения, ты уснёшь, утром проснёшься как обычно, и мы обе забудем этот разговор. А если я настоящая...
Клэр не дослушала.
В голове повернулось - сначала бережно, как ключ в смазанном замке; потом сильнее. Её мысли послушно отступали в стороны, освобождая место чему-то огромному, тёмному и бесконечно постороннему, что заполняло её изнутри, как прилив заполняет пустую бухту. Её «я» теряло очертания, будто кто-то стирал карандашный набросок ластиком, начиная с краёв.
Последнее, что она услышала - уже не ушами, из самой глубины гаснущего сознания:
— Спасибо, моя хорошая. Я постараюсь быть бережной.
В этом «спасибо» было облегчение, слишком быстрое для благодарности. Клэр заметит это позже.
Потом исчезли звуки: дождь за окном, скрип кровати, собственное дыхание. Потом - ощущения: вес одеяла, влажный холод футболки, боль за глазами, которая мучила её почти год и вдруг отпустила совсем. Последней, за секунду до конца, пришла мысль - с той ледяной ясностью, какая бывает на пороге сна или смерти:
«Я никогда не узнаю. Была ли ты настоящей. Или я сошла с ума».
2. Пробуждение
Сознание возвращалось не рывком, как от будильника, а медленно - так всплываешь из плотной тёмной воды, густой, пахнущей приторной сладостью перезрелых фруктов. Первой дошла мягкость. Простыни касались кожи прохладным шёлком, и под этим касанием всё тело, каждая клетка, отзывалось тягучей ленивой истомой. Она лежала на спине, раскинув руки, и где-то глубоко внутри ещё звучал отголосок восторга, накрывшего её в миг перехода, - эхо крика, отражённое от стен пустого зала.
На самом краю пробуждения мелькнуло другое - тонкое, испуганное, полузабытое: дождь за окном её комнаты в съёмной квартире, скрип старой кровати, голоса соседок за стеной. Мелькнуло и погасло, как гаснет сон в первую секунду после того, как откроешь глаза. Осталось только послевкусие: на дне сознания закрылась дверь, которую теперь не найти.
Она открыла глаза.
Потолок был так высок, что терялся в полумраке, и по нему плыли мягкие шары света, пульсируя в такт её дыханию. «Я Изольда, - вспомнила она. - Меня зовут Изольда». Из чистого любопытства, без всякой цели, она подумала: «Ярче».
Свет послушно усилился. Шары вспыхнули - отклик на мысль, ещё
Последствия несостоявшегося свидания