ошибившись в паре мест. Она избегала зеркал так старательно, что Мэй в шутку стала называть её вампиршей.
Головные боли пришли сразу после выписки: сперва тупые удары за глазами, потом вспышки - короткие и слепящие. Клэр глотала обезболивающее горстями. Друзья поначалу жалели - присылали открытки, приносили суп, - но жалость, как выяснилось, устаёт быстрее, чем боль. К зиме звонки стали реже. К весне прекратились почти совсем. Осталась боль, растущий тягучий страх и мысль, к которой она каждый вечер подходила и от которой каждый вечер отворачивалась: прежняя Клэр не вернётся.
Голоса появились на третьем месяце после выписки.
Сначала шёпот: невнятный, многоголосый, как радио, которое ловит сразу десяток станций. Слова не складывались, только шелест и обрывки языка, какого она не слышала ни в одном учебнике. Иногда в этом шуме ей чудилось собственное имя - произнесённое низким, не её голосом, от которого по предплечьям бежали мурашки.
Она никому не говорила. Училась на психолога и хорошо знала, что бывает с теми, кто признаётся врачам в голосах: наблюдение, консультация, диагноз, который потом перечитывают на каждом собеседовании до конца жизни. Поэтому - «всё нормально». Поэтому - улыбки соседкам. А по ночам, когда шёпот становился громче, она зарывалась лицом в подушку и тихо, без звука, выла, чтобы не разбудить Мэй за стеной.
Однажды Мэй всё-таки постучала. Было два часа ночи; Клэр лежала лицом в подушку и старалась дышать неслышно. Дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щель просунулась кружка.
— Это ромашка, - сказала Мэй шёпотом. - Она ничего не лечит. Я просто не знаю, что ещё можно принести.
Рот Клэр уже складывался в привычные два слова, как улыбка на рабочем месте.
— Не говори, - перебила Мэй. - Просто возьми.
Она взяла. Мэй постояла в щели ещё секунду, не заходя, и закрыла дверь так осторожно, что щелчок замка был почти не слышен. Расспросов Клэр выдержала бы легче: она поняла, что её слышат - каждую ночь, - и берегут. Что вся эта вежливая тишина за стеной держится не на безразличии.
Многоголосье медленно сливалось в одно. И в конце октября, почти ровно через год после аварии, когда за окном шёл тот же дождь, что и в ту ночь, Клэр услышала её по-настоящему.
Голос был женский - низкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой: так говорят люди, уставшие раньше, чем успели постареть.
— Наконец-то ты меня слышишь.
Клэр замерла. Сердце ударилось о рёбра и пошло вразнос. Она сидела на кровати в темноте, вдавив ладони в виски, и футболка прилипла к спине от холодного пота.
— Кто... кто ты? - Собственный голос показался ей чужим, тонким, сорванным.
— Меня зовут Изольда. Но ты можешь называть меня Королевой.
В голове что-то сдвинулось - именно движение, как если бы кто-то осторожно провёл пальцем по изнанке черепа.
— Ты... у меня в голове? Ты не можешь быть настоящей. Это травма. Последствия. Мне просто кажется.
— Твоя травма открыла дверь. А я долго искала подходящую.
— Нет. - Клэр зажмурилась до цветных пятен. - Тебя нет. Ты симптом. Постконтузионный синдром, поражение височной доли, да мало ли что ещё. Я изучаю это третий год, я знаю, как это называется.
— Если я галлюцинация, почему ты так боишься? Галлюцинации не пугают тех, кто твёрдо знает, что они ненастоящие.
Клэр открыла глаза. Комната была пуста, как всегда: ни силуэта у окна, ничего, что можно было бы записать в протокол, если бы она когда-нибудь решилась пойти к врачу. Только голос - внутри, там, где раньше были лишь её собственные мысли.
— Докажи, - выговорила она, цепляясь за это слово как за перила. -
Юношеская любовь (Часть 1)