Голос помолчал ровно столько, чтобы стало страшно. Потом перед глазами - прямо на изнанке век - вспыхнула картина.
Огромный зал. Своды, уходящие в недостижимую высоту. Колонны из чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Сотни склонённых голов, как трава под ветром. И женщина на троне: властная, с фарфорово-бледной кожей и глазами цвета тёмного янтаря. Клэр показалось, что она смотрит не в пространство видения, а прямо на неё, сквозь картинку, сквозь время.
— Это мой мир. Твоё тело не выдержало бы прямого соприкосновения с ним, но отголосок я дать могу.
Картинка поплыла, и Клэр увидела саму себя со стороны: маленькую, дрожащую, свернувшуюся посреди смятых простыней. Зрелище было таким унизительным - видеть собственную беспомощность глазами, а не на ощупь, - что к горлу подкатила тошнота.
— Я пришла не из твоего больного воображения. Я пришла из другого места. И хочу, чтобы ты меня впустила.
Разницу Клэр чувствовала чем-то более древним, чем ум. Голос был живым. Он не просто звучал - он касался, у него были вес и температура, горячая и ледяная сразу. Он даже пах, хотя пахнуть было нечему: нагретым воском и раздавленным инжиром.
— Я могу показать тебе то, что ты забыла.
Перед глазами всплыло: комната детства, обои в мелкий цветочек, выцветшие, с чайным пятном у плинтуса. Она не вспоминала этих обоев много лет.
— Откуда ты знаешь?.. - прошептала она.
— Я вижу тебя насквозь. Страхи, желания, мысли, в которых ты не признаёшься себе. Например: ты не перезвонила матери. Она сидит сейчас на кухне, держит телефон на коленях и смотрит в телевизор, не видя экрана. Сама она не позвонит - боится, что ты услышишь, как она плачет.
Клэр выдохнула, как от удара. Этого нельзя было знать. Это было жестоко. И - поняла она позже - выбрано точно: из тысячи доказательств голос взял то, которое причиняло больше всего боли.
— Зачем тебе я? - Лицо вдруг оказалось мокрым, и она не знала, когда начала плакать.
— Ты дверь. Твоё тело слабое, изломанное, но оно способно меня вместить. Я хочу почувствовать свободу. Ты не представляешь, каково это - быть запертой в одном теле, сколько себя помню, и знать каждый его угол и каждую границу до тошноты.
— Ты хочешь занять моё тело?
— Мы поменяемся. Тело не терпит пустоты: если я войду в твоё, твоё место займёт моё. Ты проснёшься там, где просыпалась я.
— Где?
— Там, где тебе не будет больно.
Клэр отметила - той профессиональной частью себя, которая не отключалась даже сейчас, - что на вопрос «где» голос ответил как на вопрос «зачем». Это называется уклонением. Она запомнила это и не стала настаивать.
— Это ненадолго, - добавила Изольда. - Я не заберу его насовсем, по крайней мере не собираюсь. Я хочу понять, что значит быть живой по-настоящему. Без цепей. Без правил, которые копились вокруг меня с рождения, пока от меня не осталась одна корона.
— А если я откажусь?
— Тогда я останусь здесь. Буду говорить с тобой каждую ночь, пока ты не перестанешь понимать, где кончается твой рассудок и начинаюсь я. И ты будешь мучиться этой неуверенностью дольше и больнее, чем если бы согласилась сейчас.
Клэр сглотнула. Клиническая память услужливо подсовывала предпосылки: тяжёлая травма, хронический стресс, изоляция, обезболивающие в лошадиных дозах - измученный мозг вполне способен построить такую убедительную галлюцинацию. Но под любым диагнозом шевелилась другая уверенность, тише и упрямее: этот голос - не её. Он был совсем другим. Подделать такую непохожесть изнутри собственной головы было невозможно.
Игла в мозг