не оформленную в слово. «Тише», - подумала она следом, почти играя, и они сжались до мерцания, как угли под пеплом. Сердце ёкнуло от узнавания чего-то огромного. Магия. Настоящая, подвластная мысли - без усилия, без слова, без жеста.
Она села.
Тело откликалось на каждое движение щедро и чуть позже, чем она ожидала, - так отзывается на шаг глубокая вода. Всё в нём было больше, чем она привыкла: плечи, руки, длина ног, сама глубина вдоха. Она подняла ладони к лицу. Длинные тонкие пальцы, безупречная кожа. Ни родинки. Ни шрама. Ни следа той аварии, ни следа скальпеля.
Она замерла.
Потом медленно, как касаются чего-то очень хрупкого, провела рукой от груди вниз - туда, где почти год тянулся длинный розовый рубец, который она научилась не видеть. Под ладонью была гладкая прохладная кожа. Ни одной неровности.
Горло сжалось раньше, чем она поняла почему. Это было облегчение, такое острое, что походило на боль, и сразу за ним - горе, такое же острое и ни с чем не соразмерное. Рубец был уродлив, но он был её. Он был доказательством: с ней случилось что-то настоящее, и она выжила. Теперь доказательств не осталось. Она сидела на краю огромной кровати и плакала без звука, а потом вдруг засмеялась - потому что впервые за год за глазами не было боли. Совсем. Ни тупого удара, ни вспышки. Голова была ясной и лёгкой, как комната, из которой вынесли мебель.
Воспоминания приходили обрывками, как страницы книги, пролистанной чужой рукой. Имя. Лица: старик с седой бородой, женщина с серебряными волосами, несколько мужчин, чьи запахи и движения тело узнавало раньше неё - мурашками, лёгким жаром в ладонях. Это пугало и странно притягивало: как читать не свой дневник и вдруг увидеть, что почерк неотличим от твоего.
Она поднялась. Босые ступни ощутили прохладу гладкого камня. Покои были огромными и тонули в полумраке; она прошлась по ним, привыкая к новому центру равновесия, к новой длине шага, и остановилась перед высоким зеркалом.
Высокая. Чёрные густые волосы литой волной ниже лопаток. Лицо острое, аристократичное, с красотой, которая не просит разрешения нравиться. Глаза тёмного янтаря под прямыми резкими бровями; высокие скулы; нижняя губа полнее верхней - асимметрия, которая должна была портить лицо и вместо этого делала его невозможным забыть. Кожа без единой тени, гладкая, как мрамор. Та самая женщина с трона, только без короны и без склонённых голов.
Год она избегала зеркал. Сейчас не могла отвести взгляд.
«Так вот что ты имела в виду, - подумала она, и мысль пришла не совсем её голосом, а эхом кого-то, кто стоял на этом месте перед этим стеклом. - Без остатка».
Она не отошла от зеркала. Пальцы сами вернулись к той линии, где был рубец, - от груди вниз, - и кожа отозвалась, как отзывается натянутая струна на едва заметное прикосновение, долгим, расходящимся кругами звоном. Звон начался именно там, где прежде была рана и откликалась только боль. Она вздрогнула, удивившись себе. Повторила. Звон пошёл дальше: по рукам, по рёбрам, в глубину живота, где медленно завязывался тугой горячий узел.
Женщина в зеркале смотрела на неё с любопытством и без малейшего стыда. Это и было удивительнее всего: стыда не было. Он остался там, в комнате с тонкими стенами, под одеялом, вместе с привычкой прислушиваться, не проснулась ли за стеной Мэй.
Она опустилась на край кровати, не отводя глаз от собственного отражения. Дальше всё происходило так, как бывает во сне, когда знаешь дорогу, не зная откуда. Руки не казались чужими - скорее руками пианиста, который садится за незнакомый рояль и обнаруживает,
Постельная пленница