а последним словом было «жарко». Было двадцать три.
Изольда провела пальцем по строке, как будто прикосновение могло смягчить цифру. Три срока. Двадцать три года. Профессиональная часть её, та, что когда-то училась распознавать закономерности в чужом горе, уже раскладывала услышанное по пунктам, не спрашивая разрешения: возраст начала, число циклов, причина конца. Данные делали это выносимым.
— Не все заканчивали так. - Лириэль перевернула страницу. - Ирма Вторая. Ушла в обитель Тихих Сестёр после второго срока: отказалась от короны, от титула, от собственного имени, постриглась как сестра Беленна и прожила там много лет, обучая молодых жриц травничеству. Совет пытался вернуть её силой. Не смог: постриг защищён правом древнее королевского. Она единственная в этом списке умерла в своей постели, от старости.
— А эта, - голос Лириэль впервые дрогнул, на одном слове, - Мирейн Четвёртая. Требовала Обряда каждый год, вопреки советам храма, вопреки телу, которое просило пощады. Умерла на седьмом сроке. Сердце остановилось прямо в кресле. Было двадцать девять.
Изольда перевернула последнюю страницу сама. Последняя запись была сделана свежими чернилами: её имя; год восшествия, из которого выходило, что на трон она села в двадцать один; число сроков - один. Графа «причина конца» была пуста.
Двадцать два. Та, что говорила ей о тесной короне и о теле, которое знаешь до тошноты, оказалась девочкой, которой едва исполнилось двадцать два. Девочкой, которая сбежала из этого кресла и оставила вместо себя другую.
— Не пугаю, - сказала Лириэль. - Показываю цифры. Спрашивайте себя не «хочу ли я», у этого вопроса нет дна. Спрашивайте: сколько. У этого вопроса есть число на конце.
Изольда закрыла глаза. Под рёбрами что-то сдвинулось тихо и необратимо: ещё не страх, но его первый, самый честный набросок. Она уже считала. Она поняла это именно сейчас.
— Лириэль. Обитель, где жила Ирма. Она ещё есть?
Лириэль посмотрела на неё долго.
— Есть. Её стены стоят на храмовом холме, в часе езды. Ворота не запираются.
— Завтра.
— Как прикажете, госпожа.
* * *
На храмовый холм они поднялись утром по дороге, выложенной белым камнем, как будто её сложили для процессий. Лириэль ехала рядом и молчала. Изольда тоже. У развилки дорога расходилась: направо - к храму, налево - к низким серым стенам с невысокими воротами, у которых на камне сидела пожилая сестра в сером и чистила яблоко.
— Врата не запираются, - сказала она, не поднимая глаз. - Кто хочет - входит. Кто хочет - выходит.
Изольда спешилась. Ворота были открыты. За ними виднелся двор, выметенный до последней пылинки, колодец, грядки с травами. Тишина. Не та, что в деревне без детей, - другая: тишина, в которой кто-то живёт.
Она сделала шаг. Второй. И на третьем тело остановилось, как останавливается лошадь перед пропастью, не слушая седока.
Не боль. Отсутствие. Тяжесть, которую она носила все эти недели, вдруг исчезла, и на её месте осталась жажда такой силы, что кожа вспомнила гул, а запястья - вес ремней. Колени подогнулись. Она села прямо на каменный порог, ошеломлённая и пристыженная, как человек, которого предало собственное тело в людном месте.
Сестра у ворот подняла глаза впервые. В них не было ни осуждения, ни удивления.
— Сестра Беленна сидела на этом пороге три дня, - сказала она. - Потом вошла. Не торопитесь, госпожа. Присядьте.
Лириэль опустилась на корточки рядом и ничего не сказала. Она положила сухую ладонь Изольде на плечо и держала, пока дыхание не выровнялось. Потом, глядя не на неё, а в сад за воротами, открыла медальон, всегда висевший у неё на груди. Внутри лежала крошечная сухая веточка зверобоя.
Водные процедуры