Я глотал и возвращался снова. Потом провёл языком прямо по раскрытым губам, собрал то, что ещё выходило изнутри, и вошёл языком глубже. Маша застонала и сама чуть опустилась ниже, раздвигая ноги шире.
— Вкусно, сука, — говорил я между облизываниями, голос глухой. — Как я это люблю. Но ты всё равно моя. Слышишь?
Оля дышала чаще. Пальцы у неё двигались уже быстрее.
— Блядь... — сказала она тихо, почти с восхищением. — Ты реально её вылизываешь после него. Прямо из дырки. Это сильно. Не останавливайся. Хочу смотреть, как ты всё забираешь.
Я продолжал. Лизал медленно и тщательно — клитор, губы, снова внутрь, собирая остатки. Иногда вытаскивал язык и показывал Маше, какая она мокрая, потом возвращался. Она стонала уже без слов, только тихо повторяла моё имя и подавалась навстречу. Оля комментировала низко, почти шёпотом:
— Вот так... вылижи её дочиста. Чтобы ничего его не осталось. Или наоборот — оставь немного. Пусть чувствует.
Постепенно я замедлился. Перешёл на более мягкие, широкие движения языка, целовал внутреннюю сторону бёдер, низ живота, снова возвращался к киске, но уже без жадности. Маша дрожала меньше. Она повернула голову, посмотрела на меня через плечо и прошептала:
— Забери меня... пожалуйста...
Оля всё ещё смотрела, но уже тише, рука между ног двигалась медленнее:
— Твоя она, твоя.
В воздухе стоял тяжёлый запах секса, спермы и разгорячённой кожи. Я продолжал ласкать её языком и губами, уже почти нежно, и чувствовал, как внутри постепенно смещается что-то тяжёлое — ревность никуда не делась, но теперь она была тёплой и собственнической. Маша была мокрой, использованной и полностью в моих руках.
После того как я замедлился, Виктор и Оля отошли. Они сели на другой диван, не одеваясь до конца, и больше не вмешивались — просто сидели и смотрели изредка, уже без слов. Я поднял Машу с четверенек, притянул к себе и посадил на колени лицом к себе. Она была тяжёлая, горячая, вся дрожала. Между ног всё ещё скользко и мокро — смесь её, спермы и моей слюны. Я обнял её крепко, одной рукой за спину, второй за затылок, и прижал к груди.
Несколько секунд мы просто дышали. Я чувствовал, как у неё колотится сердце, как она постепенно перестаёт трястись. Внутри у меня ещё сидела тяжёлая, тягучая ревность — от того, что я только что вылизывал из неё чужое, от того, как она стонала под ним. Но сейчас сильнее было другое: желание держать её и не отпускать.
Я начал гладить её по спине, медленно, от лопаток вниз, потом по волосам, по шее. Целовал в плечо, в ключицу, в уголок губ — без спешки, просто касаясь. Маша прижалась лбом к моей шее и сказала тихо, голос ещё слабый:
— Мне было так стыдно... и так хорошо одновременно. Я не могла остановиться.
От этих слов внутри снова коротко ёкнуло. Я сжал её чуть сильнее и ответил низко, почти в волосы:
— Я знаю. Ты моя. Даже сейчас. Даже когда из тебя ещё течёт.
Она кивнула и выдохнула. Я опустил руку ниже, между её ног. Не размазывал и не входил — просто положил ладонь на горячую, скользкую кожу и начал гладить медленно, широко. Маша вздрогнула и прижалась теснее.
— Не останавливайся... — прошептала она. — Хочу чувствовать только тебя. Пожалуйста.
Я продолжал. Гладил клитор мягкими кругами, иногда проводил пальцами по губам, собирая остатки влаги, и возвращался. Целовал её в висок, в щёку, в губы — долго и спокойно. Постепенно её дыхание выравнивалось. Ревность никуда не делась, но она стала другой: тяжёлой, тёплой, собственнической. Мне было важно чувствовать
Олег