сверху, кровать скрипнула, и его тело накрыло моё — горячее, тяжёлое, — и я почувствовала его член у себя на животе, твёрдый, пульсирующий.
Мы не сказали ни слова. Ни он, ни я. Только дыхание — его, частое, горячее, у меня над ухом, и моё, которое сбилось, стало коротким, как перед прыжком в воду. Он приподнялся на локтях, посмотрел на меня сверху, и в свете фонаря я увидела его лицо — сосредоточенное, и родное. Я шире раздвинула ноги, головка скользнула по промежности — туда-сюда, раз, другой, — размазывая влагу, ища вход. И потом он вошёл.
Медленно. Сначала головка, потом ствол — сантиметр за сантиметром, — и я почувствовала, как меня растягивает, заполняет, как стенки обхватывают его, приспосабливаясь, и как где-то глубоко, в самом конце, что-то отзывается тупой, тянущей болью. Я выдохнула — длинно, со стоном, — и этот стон прозвучал в темноте комнаты, как чужой голос. Он вошёл до конца и замер, и я почувствовала его всего — твёрдого, горячего, пульсирующего внутри, — и мои руки сами поднялись и легли ему на спину, на попу, притягивая ближе.
Он начал двигаться. Сначала медленно, плавно, выходя почти до конца и снова погружаясь, и я чувствовала каждый сантиметр, каждую складку, каждое движение, и с каждым толчком из меня вырывался звук — тихий, гортанный, — «ах... ах... ах...»
Он начал трахать меня — сначала робко, потом всё увереннее, — и вскоре мы уже стонали в унисон, два голоса в темноте, которые сплетались и расплетались, как тела на скрипучей кровати, снова этот скрип раздается в комнате, это все же было здорово. Я слышала себя со стороны и не узнавала: этот голос, низкий, грудной, с хрипотцой, не мог принадлежать женщине, которая ещё утром варила кашу и ругалась на соседей за брошенный окурок под дверью. Но это была я. Это была я, и это было сладко.
— А-ах... — вырывалось у меня с каждым толчком. — Ох... да... вот так...
Он вошёл до основания, наши лобки прижались друг к другу, я вскрикнула — резко, коротко, будто меня ударило током. Глаза распахнулись сами, и я посмотрела на него снизу вверх, на его тёмный силуэт, на его лицо, наполовину скрытое тенью, и в свете уличного фонаря увидела, как блестят его глаза. Он смотрел на меня так, словно видел впервые — с удивлением, с жадностью, с чем-то тёмным, что я не могла назвать. И я поняла, что смотрю на него так же.
Он наклонился и поцеловал меня в шею. Губы у него были горячие, влажные, от этого поцелуя по всему телу прошла волна — от затылка до пяток, — и как внутри всё сжалось, обхватило, сдавило. Он застонал мне в шею — глухо, протяжно, — и от этого стона у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла.
Я обхватила его ногами, скрестила их у него за спиной, и мои бёдра задвигались навстречу — хочу быстрее, хочу жёстче, хочу глубже. Платье, задранное до пупка, сбилось в складки под грудью, и его живот, горячий и гладкий, скользил по моему, наши тела взмокли, пот смешивается с потом, кожа становится скользкой и липкой. Кровать под нами ходила ходуном, стонала в такт нашим стонам.
— Ещё, — прошептала я, и голос сорвался на писк. — Ещё, не останавливайся...пожалуйста
Он ускорился. Толчки стали короткими, частыми, резкими, и с каждым из меня вырывался звук — «ах! ах! ах!» — уже без стыда, без оглядки, просто звук, который рвался из груди, как пар из чайника. Я вцепилась пальцами
Доброе утро любимый...