восемь лет, — А я хочу, чтобы меня трахали долго. Часами. Чтобы я кончила три раза. Или четыре. Чтобы он меня и в рот, и в киску, и в попу — всё, что можно и куда можно. Чтобы я стояла на коленях, а он держал меня за голову и входил в горло, и чтобы я давилась, но не отстранилась. А потом — чтобы взял сзади, раком, в попку и чтобы я чувствовала, как его яйца бьются о мою пизду. И чтобы стонала так, что соседи стучали по батарее. Вот так: «О-о-о, бля-а-адь, да! Ещё! Глубже! В жопу меня, да!» — она произнесла это громко, почти крикнула, и на нас обернулись из соседнего стола. Светка захохотала, ничуть не смутившись. — А что? Я честно.
Я сидела, слушала их, и чувствовала, как внутри всё закипает. Вино, их голоса, их откровенные, грязные слова — всё это смешалось, ударило в голову, и низ живота отозвался тягучей, горячей волной. Я сжала бёдра, но это не помогло. Трусики под платьем стали влажными — сначала чуть-чуть, потом сильнее, и я почувствовала, как сок медленно, тягуче пополз по промежности, пропитывая тонкую ткань трусиков. Я сидела, прижавшись к стулу, боясь пошевелиться. И от этого осознания становилось ещё хуже. Или лучше. Я уже не понимала.
— Лен, а ты? — Светка повернулась ко мне, и в её глазах плясали пьяные бесенята. — Ты-то как хочешь? Ну, по-честному.
Я сглотнула. В горле пересохло. Я чувствовала, как пульсирует между ног — ритмично, настойчиво, в такт сердцу. Жаль, что не могу сказать правду. Не могу сказать, что ровно неделю назад мой сын трахал меня в нашей квартире, что я кричала так, что соседка заслушалась под окнами, что я до сих пор чувствую его член внутри, когда закрываю глаза. Я не могу этого сказать. Никогда.
— Я... — начала я, и голос сорвался. Я откашлялась, взяла бокал, сделала большой глоток. — Я бы хотела... — Светка смотрит. Наташка смотрит. Маринка смотрит. — Я бы хотела, чтобы меня взяли неожиданно. Чтобы я не ждала, не готовилась. Просто — раз, и всё. Чтобы он подошёл сзади, когда я мою посуду, или читаю, или просто стою у окна, обнял, прижался, что бы почувствовала, какой у него твёрдый. И чтобы не дал опомниться. Задрал платье, спустил трусы — и вошёл. Стоя. Чтобы я руками упёрлась в стол, или в стену, или в подоконник, и чтобы он держал меня за бёдра и входил глубоко. И чтобы я стонала... — я закрыла глаза, и передо мной встала та ночь, мой сын, его лицо, его руки, его член внутри меня.
— «А-ах... да... вот так... не останавливайся...» — я выдохнула это тихо, почти шёпотом. Я тут же осеклась, отпила вина. — Ну, в общем, что-то такое. Чтобы неожиданно. Чтобы я не успела опомниться. Просто — раз, и уже хорошо.
— Ага, — Светка прищурилась что то все таки заподозрив, но не стала копать. Она вообще любила копать, но сегодня уже была слишком пьяна, чтобы всерьёз за кем-то охотиться. — «Неожиданно». Знаем мы эти неожиданности. Это когда ты уже полгода не траханная, а потом тебя в тёмном подъезде зажимают, и ты такая: «Ой, что вы делаете», а сама уже мокрая, как... ну, ты поняла.
Маринка заржала, Наташка прыснула в кулак, и на этом разговор пошёл дальше — про мужиков, которые не звонят, про бывших, которые звонят слишком поздно, про то, что в сорок восемь найти нормального почти невозможно, потому
Принадлежит Моему Отцу (Главы 19 - 20)