- посмотреть на этого парня у кофемашины. Как будто это было важно. Как будто от этого что-то зависело.
Она отвернулась. Отмахнулась от импульса, как от мухи, - физически, чуть дёрнув головой, - и пошла к кабинету в конце коридора. Каблуки утопали в ковролине, шаги получались мягкими и короткими. Сумка била в бедро. Сердце стучало - быстро, слишком быстро для обычной ходьбы по коридору.
Андрей Викторович.
Она остановилась у двери, поправила блузку, провела ладонью по юбке - карандашная, тёмно-серая, до колена, - и постучала. Три коротких удара костяшками.
— Войдите, - сказал голос из-за двери, не отрываясь от другого разговора. Она услышала это сквозь дерево - глухо, на фоне телефонного бормотания.
Елена открыла дверь.
Он стоял у стола - не сидел, а именно стоял, опершись бедром о край, с белым стаканчиком кофе в одной руке и телефоном, зажатым между плечом и ухом. Рубашка - светло-голубая, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Лицо повёрнуто к окну, но глаза - к двери. Он увидел её, и на секунду его взгляд задержался, оценил, вернулся к разговору.
— Да, - говорил он в трубку. - Нет, это не к нам, это к Соколовой. Пусть она разберётся. Я занят.
Елена замерла на пороге.
Руку - на ручку двери. Ногу - за порог. Стоять. Ждать. Он занят. Извиниться и уйти. Так правильно. Так нужно. Она уже открыла рот, уже набрала воздуху для «простите, я позже», уже сделала полшага назад, и -
Импульс.
Не импульс. Удар. Внутренний, точный, как направление на компасе.
Подойди к нему.
Елена моргнула. Что? Нет. Он разговаривает. Он занят. Она сделала ещё полшага назад, и каблук стукнул о порог.
Подойди. Возьми его руку. Прижми к себе.
Это было безумие. Это было абсолютное, клиническое безумие. Меня уволят. Меня выгонят. Первый день, первая минута, и меня выведут за руку из здания, и я никогда больше не найду работу в этом городе. Она чувствовала, как лицо заливает жаром, как ладони становятся влажными, как сердце бьётся уже не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
И ноги сделали шаг вперёд.
Не она. Ноги. Сами. Один шаг. Два. Каблуки мягко утонули в ковролине. Она подошла к нему - близко, ближе, чем полагается, ближе, чем позволяет любой офисный этикет, - и взяла его свободную ладонь.
Его рука была тёплой. Сухой. Ладонь - широкая, с мозолью на среднем пальце, от ручки или от руля, - и эта мозоль, эта крошечная неровность упёрлась ей в кожу, и Елена почувствовала её с такой ясностью, как будто вся её нервная система сконцентрировалась на этом одном квадратном сантиметре чужой ладони.
Она прижала его руку к себе. Чуть выше солнечного сплетения. Через блузку и лифчик - белую тонкую ткань и плотную чашечку под ней. Ткань натянулась, и под его пальцами, под теплом его ладони, бился её пульс. Частый, рваный, отчаянный. Она знала, что он это чувствует - не кожу, а именно это: частое биение через два слоя.
Он замолчал на полуслове. Середина фразы оборвалась, и в трубке что-то забубнило - собеседник не знал, что его перестали слушать. Глаза Андрея Викторовича расширились - не сильно, на долю секунды, но Елена увидела это. Зрачки дрогнули. Кофе в стакане качнулся, и одна капля скатилась по белой стенке стакана, медленно, как слеза.
Руку он не отдёрнул. Не сразу. Секунду - может, полторы - его ладонь лежала на её груди, и он чувствовал её пульс через ткань, а она чувствовала его тепло.
Она отпустила. Резко, как обжигаются. Отступила на шаг. Два. Его рука повисла в воздухе на мгновение, потом опустилась.
Ева, или Жена моего брата