бросал камни в воду. Её голова ходила вперёд-назад, в такт руке, державшей хвост. Под конец рука разжалась, и лысоватый тут же прижал её голову к себе и не отпустил — она упёрлась ему ладонью в бедро, но не отодвинулась, — и по тому, как задёргался его зад, я понял, что он спускает ей в рот. Она дождалась, пока он кончит, и только тогда отпустила член. Сглотнула. Белая капля спермы осталась в углу рта, она стёрла её пальцем и облизала палец. Повернулась к своему и что-то сказала, и тот погладил её по спине, от шеи до поясницы.
Потом она снова легла на живот. Лысоватый пошёл к воде. Трое остались стоять.
Член у меня стоял, и я переложил бутылку в другую руку и прижал ею шорты. Я был в шортах и футболке, единственный одетый человек на этом склоне, и только тут подумал, что меня с пляжа видно не хуже, чем мне их.
— Неплохо, а? — сказали рядом.
Метрах в трёх ниже по тропе, на камне, сидел мужик лет сорока пяти, в льняной рубашке навыпуск и в джинсах, закатанных до колен. Крепкий, с сединой в короткой бороде и громким голосом человека, который привык, что его слушают. Сидел он, похоже, давно, потому что рядом стояла открытая бутылка белого вина, а в бутылке оставалась половина. Почему я его сразу не заметил, не знаю, — наверное, потому что смотрел только на рыжую.
— Моя, — сказал он и кивнул вниз, будто мы давно разговаривали.
— Кто?
— Рыжая. Жена.
Рыжая в эту минуту подняла голову, нашла глазами склон и помахала рукой. Лёха лениво поднял свою.
— А это Серёга, кум, — сказал он. — Держит, чтоб не увлеклась. Ты видел, как она выбирала? Её чужой в рот ебал, а я отсюда смотрел, и мне было лучше, чем ему. Вечером я её за это так выебу — неделю будет вспоминать. — И тут же: — Не веришь? Спорим?
Я не знал, что ответить. Сказал:
— Я тут случайно.
— Да все тут случайно. — Он протянул мне бутылку. — Лёха.
— Дима.
Вино было тёплое и кислое. Мы допили его вдвоём, глядя вниз, где рыжая лежала на животе, а Серёга мазал ей спину кремом, и трое мужиков постепенно разошлись. Лёха сказал, что сам не раздевается: «моё дело — смотреть». Что у него тут недалеко катер, он рыбачит. Что лучшее вино на этой стороне не в городе, а в конобе наверху, у перевала, где хозяин сам давит.
— Пошли, Дим. Я угощаю. Ты всё равно до вечера свободен, по лицу вижу.
Я сказал, что я за рулём. Что жена в номере одна, с мигренью, и надо бы к ней.
— Жена спит, — сказал Лёха так, будто знал. — А машину у хозяина бросишь, он такси вызовет, все так делают. Ты и так уже выпил, какой тебе руль.
Про руль он был прав. И про Юлю, наверное, тоже: «приходи вечером», сказала она, а до вечера было далеко. Но дело было не в этом. Внизу лежала рыжая, а человек рядом со мной только что смотрел, как его жене кончают в рот, и теперь звал меня пить вино. Я хотел понять, как это у него устроено. Хотел сильнее, чем в тёмный номер.
— Пошли, — сказал я.
Коноба стояла у самой дороги: шесть столов под виноградом, внизу, в разрыве сосен, синяя бухта. Хозяин принёс кувшин белого и тарелку с сыром, не спрашивая. Лёха пил быстро и говорил громко, пара немцев за соседним столом на нас оглядывалась, а он только
Фотосессия Насти