тёмными сосками, руки за головой, и лицо такое, будто она решает задачу и вот-вот решит.
Я открыл папку. Сам. Лёха перестал улыбаться и смотрел долго, а я сидел, как на краю крыши без перил. Я ждал сального слова: скажет — и я заберу телефон, и всё кончится. Сального слова не было. Лёха вернул мне телефон, достал свой, одной рукой коротко что-то набрал, почти не глядя на экран, и убрал его в карман.
— Жене. Чтоб не ждала. Повезло тебе, Дим. Вот без шуток.
И я налил себе сам — так мне было хорошо от его слов.
Юлино сообщение пришло без двадцати восемь. Телефон лежал на столе между нами, и экран загорелся.
«Ожила. Ты где? Приходи».
Она всегда пишет так — полными предложениями и с точками, даже «ок» у неё с точкой. Я потянулся ответить, и Лёха прижал телефон к столу пальцем.
— Погоди. Ответь ей: иду, через час буду. И пусть покажет, что тебя дома ждёт.
— Она не будет.
— Будет.
— Она спросит зачем. Она всегда спрашивает.
— Спорим? — Он полез в задний карман за бумажником. — Сотня. Пришлёт за минуту.
Я подумал, что сотня — это половина нашего ужина на двоих. Подумал, что Юля сейчас лежит с больной головой, только что проснулась, и ей точно не до фотографий. Подумал, что проиграть мне хочется больше, чем выиграть, и не стал думать, что это значит. Положил сотню на стол и напечатал:
«Иду. Через час буду. Покажи, что меня дома ждёт».
Лёха посмотрел на часы. Я смотрел на экран. Под моим сообщением появилось «прочитано», потом три точки. Потом точки пропали. Потом пришло фото.
Сорок секунд.
Шторы были задёрнуты, свет шёл только от лампы у кровати, жёлтый. Юля лежала на спине, простыня натянута до подбородка, маска для сна сдвинута на лоб, волосы рассыпаны по подушке. Без косметики, с припухшими после сна веками. Смотрела прямо в камеру. Ничего не было видно, кроме лица, — и мне показалось, что так она на меня ещё никогда не смотрела.
Лёха забрал телефон, развернул к себе, смотрел долго. Потом вернул и придвинул сотню к себе пальцем.
— Скажи — мало, — сказал он.
Я напечатал: «Мало».
Сначала пришло одно слово: «Логично». А через минуту второе фото. Та же подушка, та же маска на лбу, но простыня сползла, и теперь её край лежал низко, поперёк груди, так что видна была ложбинка и одно плечо целиком, голое, с белой полоской от бретельки, которую она привезла ещё с майских. Лежала простыня будто небрежно, будто сама так съехала, и из-под края виднелось начало соска — тёмный полукруг.
У меня пересохло во рту. Лёха смотрел на экран из-за моего плеча и молчал, и его молчание было громче всего, что он говорил за вечер.
— Напиши: а дальше? — сказал он тихо.
Я напечатал.
«Дальше — когда придёшь. Это разумно, правда?»
И третье фото, последнее. Не она. Спинка стула у кровати, на ней её футболка, а поверх футболки — трусы, те, белые, в которых она ложилась. Просто стул. Просто вещи, которые на ней были утром.
Я перевернул телефон. Руки у меня дрожали, и я убрал их под стол.
— Говорил же, — сказал Лёха и налил мне последнее из кувшина. — А завтра пришлёт больше.
И сразу заговорил о рыбалке: у него катер, завтра он идёт к островам, с утра и до вечера, там клюёт какая-то рыба, название которой я тут же забыл. Места есть. Вино есть. Жену можно бы взять, но после мигрени в лодке укачает, это он по своей знает.
А мысли материальны..