Андрей тогда лежал под ней, запрокинув голову, и дышал ртом — часто, с присвистом, как после долгого бега. Эльвира сама вела его, сама направляла, сама задавала ритм, медленный, почти ленивый, и смотрела, как у него дрожат ресницы. Когда он кончил — резко, со сдавленным стоном, вцепившись пальцами в её бёдра, — она не остановилась. Она двигалась ещё, пока он не затих, пока не обмяк под ней, и только потом слезла, легла рядом и уставилась в потолок.
Что-то в ней переключилось в ту ночь. Не сразу — она ещё не знала, что это. Но уже утром, когда Андрей спал, а она стояла у окна с чашкой остывшего чая, внутри неё гудело. Не от него. От неё самой.
Раньше секс был для неё способом сбросить напряжение — как горячая ванна, как пробежка, как бокал вина после тяжёлого дня. Приятно, полезно, и можно забыть. Теперь он поселился в голове и не уходил. Она ловила себя на том, что посреди рабочего дня вспоминает чьи-то руки, чей-то запах, чей-то голос, и мысли путались, и строчки в отчёте расплывались. Она стала замечать мужчин — на улице, в очереди за кофе, в лифте. Замечать, как они смотрят, как двигаются, как пахнут. И это дало плоды.
Через полгода у неё было шестеро постоянных любовников.
Шесть мужчин, шесть тел, шесть разных привычек. Эльвира не путалась в них. Наоборот — ей нравилось держать всё это в голове, как колоду карт, и знать, что в любой день недели у неё есть, кого позвать.
И она наслаждалась этим. Наслаждалась тем, что больше не ждёт никого, не подстраивается, не боится остаться одна. Наслаждалась властью, которую давало ей собственное желание, — теперь оно не пряталось, а вело её, и она шла за ним охотно, с лёгким, почти звериным удовольствием. Вечером, стоя перед зеркалом и выбирая платье для очередной встречи, Эльвира улыбнулась своему отражению. Та женщина, что смотрела на неё из зеркала, знала, чего хочет. И умела это брать.
Все шестеро были из её же дворов или из соседних — ровесники, плюс-минус год. Кого-то она знала с детства, кого-то помнила по школьным коридорам, кто-то просто жил за углом, в панельной пятиэтажке с облупившимся подъездом. Маленький городок тем и хорош: всё близко, все на виду. И тем же он был опасен.
Андрей жил в другом городе. Приезжал по выходным, привозил цветы, целовал в висок, называл своим ангелочком. И ничего не знал. Не догадывался, что его скромная, тихая Эльвира — та самая женщина, о которой в её городке ровесники говорили шёпотом, но с жадным придыханием. Для него она оставалась прежней — нежной, домашней, почти святой. И Эльвире это нравилось. Нравилось, что у неё две жизни, два лица, и она одна умеет удерживать их так, чтобы они не соприкоснулись.
Вечером, стоя перед зеркалом, она провела ладонью по бедру, поправила лямку платья и усмехнулась своему отражению. Ангелочек. Ну-ну.
Такой расклад Эльвиру устраивал. Андрей носил её на руках — в буквальном смысле: подхватывал на пороге, кружил по прихожей, целовал в макушку, шептал, какая она лёгкая, какая тёплая, какая его. А её любовники обращались с ней, как со шлюхой. И ей нравилось и то, и другое. Нравилось, что в одной жизни она — ангелочек, а в другой — сука, которую можно перегнуть через подоконник, задрать юбку и взять сзади, не спрашивая, хочет ли она. Она всегда хотела.
Однажды это чуть не закончилось разоблачением.
Андрей приехал в пятницу вечером, и время они провели отлично — так, что у неё до сих пор ныли
В старом корпусе