увидит тебя голой, знал, кто ты. И чтобы ты сама помнила, кто ты, каждую секунду. Даже когда меня нет рядом.
— Тату? — моё сердце упало куда-то в живот. — Но... Андрей... он увидит...
— И пусть видит. Пора ему узнать, с кем он живёт. Не волнуйся, я всё продумала. Никаких имён. Просто символы. Просто статус. До завтра.
Она повесила трубку. Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как внутри всё сжимается. Татуировка. Навсегда. Несмываемая метка, которая останется на моём теле до самой смерти. Андрей увидит. Он потребует объяснений. И что я скажу?
Весь день я была сама не своя. На работе не могла сосредоточиться, перепутала цифры в отчёте. Лена, моя коллега, спросила, всё ли в порядке. Я сказала, что просто не выспалась. Дома, за ужином, я почти не ела. Андрей заметил и спросил, что случилось. Я ответила, что голова болит.
Ночью я не спала. Лежала и думала: завтра. Завтра всё изменится. Завтра я стану меченой.
На следующий день я отпросилась с работы, сославшись на визит к врачу. Оделась скромно — джинсы, футболка, куртка. Кира заехала ровно в одиннадцать на своём чёрном внедорожнике. Она была в тёмных очках и лёгком плаще, под которым, как я потом узнала, было надето обтягивающее платье.
Мы поехали в центр Москвы, в один из тех переулков между Тверской и Патриаршими, где старые доходные дома соседствуют с дорогими бутиками и закрытыми клубами. Тату-салон находился в полуподвале старого особняка — никакой вывески, только маленькая латунная табличка у двери с гравировкой: «Ink & Pain». Кира нажала кнопку звонка, и через минуту нам открыли.
Внутри было стильно, дорого, минималистично. Приглушённый свет, белые стены, чёрная мебель. На стенах висели фотографии работ мастера — сложные геометрические узоры, реалистичные портреты, абстрактные композиции. Пахло антисептиком и чем-то сладким — наверное, ароматическими свечами. Играла тихая электронная музыка.
Мастер ждала нас в отдельном кабинете. Это была женщина лет тридцати пяти, с коротко стриженными волосами, выкрашенными в платиновый блонд. Её руки были покрыты татуировками от запястий до плеч — цветы, черепа, геометрические фигуры. Она выглядела как человек, который знает о боли всё.
— Это Оля, — сказала Кира. — Мы хотим две татуировки. Первая — на пояснице. Декоративный узор, такой, как у шлюх в девяностых — знаешь, эти племенные мотивы. И внутри узора — надпись «Послушная SW». Крупно. Чётко. Чтобы было видно.
— А вторая? — спросила мастер, доставая альбом с эскизами.
— На лобке. Две буквы: SW. Маленькие, аккуратные. Чуть выше линии волос.
— SW? — мастер подняла бровь. — Что это значит?
— Slut Wife, — ответила Кира. — Шлюха-жена. Это её официальный статус. Пусть все знают, с кем имеют дело.
Мастер посмотрела на меня. В её взгляде не было осуждения — только профессиональное любопытство. Она видела много странных татуировок. Эта была не самой странной.
— Ну что, — сказала она, — ложитесь. Начнём с поясницы. Это менее болезненно.
Я легла на кушетку животом вниз, спустила джинсы и трусы до середины бёдер. Мастер надела перчатки, протёрла мою поясницу антисептиком. Холодная жидкость обожгла кожу. Потом она взяла маркер и начала рисовать эскиз — прямо на моём теле. Я чувствовала, как кончик маркера скользит по коже, оставляя влажный след.
— Вот так, — сказала она через несколько минут. — Посмотрите в зеркало, пока не начали. Устраивает?
Я встала, подошла к большому зеркалу на стене. На моей пояснице красовался набросок — изящный узор из переплетающихся линий, который расходился от центра к бокам, спускаясь к ягодицам. В самом центре, прямо над копчиком, было оставлено место для
Встреча выпускников