Я оставался в кабинете еще долго после наступления темноты; огни города просачивались сквозь жалюзи, рисуя на ковре полосатые тени. Этот вызов… он был мне нужен. Сама дерзость замысла — превратить домашнюю, умненькую девственницу в искушенную блядь, способную воплотить в жизнь всё, что значилось в том списке, и при этом легко переключаться между семинарами в Йеле и групповыми оргиями, — тешила моё чувство мастерства.
Проблема заключалась в том, что между «хочу» и «мне приказали хотеть» пролегает огромная пропасть, которую не всегда можно перепрыгнуть одним лишь усилием воли. Если я просто сотру её личность и впишу туда набор инструкций по эксплуатации, я получу функциональный манекен.
Она будет выполнять команды, но в её глазах не будет того самого искристого, осознанного порока, который хотят видеть её родители. Мне нужно было не просто перепрошить систему, а создать иллюзию естественного эволюционного скачка: чтобы Мия сама, в глубине своей души, «открыла» в себе эту жажду подчинения и разврата.
Я снова посмотрел на записку. Мужчины. Женщины. Животные. Всё вместе и по отдельности. Мазохизм и унижения. Золотой дождь и копро. И всё это, разумеется, публично. Масштаб поражал воображение.
Я снова и снова перечитывал этот список, пытаясь найти в нем логическую зацепку. Почему женщины ведут себя как развратные шлюхи? Обычно это форма компенсации. Молодые девушки часто обменивают доступность на признание, пытаясь казаться взрослее. Пожилые женщины отчаянно цепляются за ускользающую молодость через гиперсексуальность; они пытаются обмануть время. Профессионалы просто делают свою работу за деньги, а жертвы насилия подчиняются из страха или безысходности.
Остаются редкие случаи, связанные с настоящими психическими заболеваниями.
Ни одна из этих категорий не подходила Мие. Она была слишком цельной, слишком «правильной» — из тех девушек, чей интеллект и уверенность в себе служат им природным щитом от любого внешнего давления. Она не была жертвой обстоятельств, не страдала от комплексов и не искала признания, раздвигая ноги. Даже её бунт против родителей в том и состоял, чтобы не трахаться с первым встречным!
Этот список требовал от неё добровольного воплощения фантазий, которые в корне противоречили самой её природе. Как девственница может искренне желать совмещать лекции по понедельникам с разнузданными оргиями по выходным, включающими… собак?
Да и вообще, работала ли моя Жасмин с животными хоть когда-то? Она могла научить сосать неумелую жену, это верно, но это? Тут требовался совсем другой подход.
Я снова вспомнил лицо миссис Мёрфи — этот лихорадочный румянец, который то и дело покрывал её скулы. Она была членом этого клуба, прошла через всё это. Нравилось ли ей всё это?
О да, без сомнения. Но я был уверен: это пришло не сразу.
Сначала, наверное, у миссис Мёрфи возникло простое любопытство, а быть может у неё всегда скрытая тяга к чему-то извращённому. Затем — короткий, пугающий прыжок в неизвестность, когда первый опыт разврата вызывает дрожь в коленях. И наконец, медленное, вязкое погружение, подкреплённое шепотом влиятельных людей из её круга: «Разве это не восхитительно? Разве ты не чувствуешь, как это освобождает?»
Именно это признание равных превращало стыд в извращённую форму гордости. Но у Мии не было этой базы. Только холодное давление родителей и неумолимо бегущее время.
Неудивительно, что она пошла в отказ.
Мне была нужна Мия. Срочно. К чёрту завтрашний звонке. Я схватил телефон и набрал номер Мёрфи.
— Планы меняются, — отрезал я, едва он успел произнести приветствие. — Мия же сейчас в Москве? Завтра утром привезите её ко мне в офис. Ровно в девять. Это критически важно.
Я положил телефон на стол, чувствуя, как внутри нарастает знакомое предвкушение охотника. Разумеется, они согласились. Встреча
Первый момент