с девушкой — и проникновение в её сознание — покажут, где именно проходят трещины. Куда стоит надавить.
Мёрфи прибыли вовремя, держась по бокам от дочери, словно встревоженные сопровождающие, которые ведут на эксперимент редкое, но строптивое животное.
Мия Мёрфи стояла между ними, излучая уверенность, которая граничила с высокомерием: безупречно скроенные брюки, кашемировый свитер, подчеркивающий хрупкость фигуры, и цепкий, холодный взгляд, с отстраненным любопытством изучающий мой кабинет. Она и на меня смотрела на меня как на любопытный экземпляр насекомого. Её родители едва сдерживали волнение, их движения были дергаными, почти суетливыми на фоне каменного спокойствия дочери.
— Доктор, — выдохнул мистер Мёрфи. — Мы приехали сразу же. Мия понимает… это крайне важно.
— Благодарю за пунктуальность, — произнес я, продолжая изучать Мию. — Боюсь, мне необходим приватный разговор с вашей дочерью. Один на один. Конфиденциальность необходима для откровенности.
Родители переглянулись. Мистер Мёрфи коротко кивнул, и они отступили к двери. Дверь закрылась и в кабинете воцарилась тишина, которую нарушало только мерное тиканье настенных часов.
— Прошу, Мия, присаживайся, — я указал на удобное кресло напротив моего стола.
— Давайте пропустим стадию знакомства и вежливых расспросов, — Мия села в кресло, даже не дождавшись, пока я закончу жест. — Я прекрасно понимаю, зачем меня сюда привезли. И, судя по выражению лиц отца и матери, вы — очередной «специалист», которому пообещали золотые горы за то, чтобы он помог затащить меня в эту выгребную яму.
Она откинулась на спинку, скрестив ноги. В её голосе не было страха, только брезгливое пренебрежение.
— Я знаю, как работает этот механизм: родители платят огромные суммы, чтобы кто-то убедил меня, что публичные оргии — это своего рода «освобождение» или «семейная традиция». Так вот: ни за что. Я не собираюсь барахтаться в этой грязи, сколько бы нулей ни стояло в вашем гонораре.
Отличное начало.
— Ну что ты такое говоришь, Мия. Сегодня моя задача — не переубеждать тебя, а просто провести оценку, — я едва заметно улыбнулся и откинулся на спинку кресла, стараясь выглядеть максимально расслабленным.
Мой взгляд впился в ее глаза; где-то глубоко внутри возникло мягкое давление — привычное, невидимое воздействие. «Правда. Честные ответы. Забыть вопросы». Приказ лег в ее сознание, словно тяжелый бархатный занавес, отсекающий всё лишнее. Мия даже не вздрогнула, но в глубине её зрачков что-то дрогнуло, сопротивление сменилось гипнотической покорностью.
— Скажи мне, — начал я, понизив голос до доверительного полушепота, — что именно вызывает у тебя наибольшее отвращение в их просьбе?
— Потеря себя, — почти механически ответила Мия. Ее голос утратил прежнюю сталь, став плоским и лишенным эмоций. — Сама идея того, чего они от меня хотят, вызывает у меня физическую тошноту.
Она смотрела сквозь меня, погруженная в собственные воспоминания, которые теперь, под воздействием моей воли, выходили на поверхность без всякого сопротивления.
— Мой отец... он даже не пытается что-то скрывать дома, — продолжала она, и в ее голосе зазвучала глухая, застарелая обида. — Служанки для него не люди. Просто... отверстия. Дырки, можно использовать, когда ему станет скучно. Он выписывает их откуда-то из Южной Азии и относится к ним хуже, чем к собаке. А они только улыбаются и кивают. И раздвигают ноги.
Я чувствовал, как ее сознание раскрывается передо мной, как старая книга. Я видел ее страх — не страх перед болью, а экзистенциальный ужас превратиться в такой же безликую оболочку.
— А мать... — голос Мии дрогнул, став почти шепотом. — Однажды, когда я была еще совсем школьницей, я нашла запись. Старую ещё, на кассете. На видео была моя мать. С пятью неграми.
Здесь нет любви. Часть 3