они брали её по очереди, — голос Мии стал совсем бесцветным, — в самых разных позах, в киску, в попку, в рот. А потом… они начали мочиться на неё. Смеялись, глядя, как она лежит в этой луже. А затем начались испражнения. Прямо на лицо.
Она резко замолчала, и я почувствовал, как в её сознании захлопнулась тяжелая дверь. Образы, которые она только что выплескивала, начали стремительно тускнеть, сменяясь глухим, пульсирующим отрицанием. Для Мии эта запись стала точкой надлома.
— А потом… — она запнулась, и в её глазах мелькнул настоящий ужас. — Нет. Это была не моя мать. Та женщина на экране… это была какая-то сломанная кукла с безумной, животной похотью в глазах. Невозможно, чтобы один и тот же человек мог быть идеальной светской дамой в гостиной и этим… существом.
Я устало вздохнул. Что ж, тут стоит начать с самого начала. Прежде всего — с её основополагающих ценностей.
Её разум был крепостью, возведённой на фундаменте интеллекта и самостоятельности. Йель был для неё не просто проявлением амбиций — он был убежищем. Свободой. Клуб же олицетворял всё, что шло вразрез с этим: капитуляцию, превращение человека в объект, полная трансформация личности. Её отвращение было продиктовано вовсе не ханжеством — это была естественная, инстинктивная реакция острого ума, столкнувшегося с осознанным варварством. Для Мии согласиться на условия клуба означало не просто «попробовать что-то новое», а добровольно сжечь мосты к той версии себя, которой она так гордилась.
А что скрывается под этими сверкающими башнями? В самой глубине крепостных фундаментов, где слой за слоем накладывались детские страхи, родительские ожидания и выжженная земля из той старой записи? Именно туда мне и нужно было заглянуть.
— Опиши свои мечты, Мия, — отдал я приказ, — И те, что о будущем... и те, что сексуального характера.
— Математика, теоретическая астрономия... что угодно, где истина абсолютна и не зависит от чьих-то прихотей, — голос девушки звучал отрешённо. — Я вижу себя в старом кабинете с высокими потолками; академическая позиция, уважаемая коллегами. Чем дальше я буду от своих родителей, тем лучше. Я хочу просто... существовать вне системы их влияния. Минимум контактов с семьёй.
В этот момент её поза, до этого напоминавшая натянутую струну, внезапно смягчилась. Холодный академический настрой постепенно испарился, оставив после себя обнажённую, уязвимую девушку.
— Сексуально… — Мия замолчала, и легкий румянец медленно поднялся по ее шее, создавая резкий контраст с пустым, почти механическим повиновением в глазах. — Сильные руки. Не грубые… уверенные. Знающие. Держат меня… не дают ничего сделать, но я в безопасности. В полной безопасности. Он говорит мне, чего он хочет. Чего хочу я. Заставляет меня… умолять об этом...
Её пальцы непроизвольно дернулись на бедре, сжимая ткань брюк. В этом внутреннем сценарии она видела полную капитуляцию, сладкое мечта о том, чтобы принадлежать кому-то до конца. Но это не было рабством в том смысле, который она презирала в отце; это была высшая форма защиты.
— Только он. Навсегда. Мой.
Румянец усилился, заливая щеки и шею, создавая резкий, почти болезненный контраст с тем сухим интеллектуализмом, которым она пыталась оградить себя от мира всего несколько минут назад.
Ничего неожиданного, в принципе. Молоденькая девственница, подчёркнуто асексуальна — и фантазии у неё тоже самые базовые, женские. Подчинение, защита, принадлежность сильному.
А значит её страхи были связаны не только с царящей в клубе порочностью — она боялась утратить контроль, лишившись той иллюзии безопасности, которой она желала. Групповые оргии, публичное использование — всё это было полным отрицанием самой сути такой привязанности. Это грозило лишить её спасительного чувства принадлежности кому-то одному.
Месть жене за измену