«Беру чёрный раздельный. Или синий? Ладно, чёрный».
Это звякнуло ещё у причала, а прочитал я только в половине двенадцатого, когда мы стояли на якоре у второго острова и Лёха резал кальмара на наживку. У первого острова связи не было, и ключ я не просил. Свой телефон Лёха забрал из ящика ещё там — «по работе, мало ли» — и держал в нагрудном кармане. А как только на нём появились две полоски, открыл ящик снова, достал мой и сам дал мне в руки.
А следом, свежее:
«Я у Лены. Тут правда лимоны».
И фото: двор, выложенный светлой плиткой, бассейн, лимонное дерево в кадке, а на переднем плане её ступни на шезлонге с облупившимся красным лаком на ногтях. Лак она красила в такси по дороге в аэропорт, и я тогда говорил, что криво.
Лёха смотрел через моё плечо.
— У какой Лены?
— В аптеке вчера познакомились. Позвала к себе, у неё бассейн во дворе, муж в море.
— А-а, — сказал Лёха. — Ну, двор — это хорошо. Во дворе никто не видит. Пиши: покажи купальник.
Я понял, что вчерашний спор продолжается — тот, про «по-настоящему». И что мне это нравится. Своими словами я бы её так не попросил, а его словами было можно: будто это не совсем я.
Я написал. Связь у островов шла волнами: две полоски, одна, «нет сети», снова две. Ответ пришёл через десять минут, пачкой из двух сообщений. Селфи у бассейна — чёрный раздельный купальник, тёмные очки на лбу, мокрые волосы зачёсаны назад. И подпись: «Лена говорит, у неё во дворе можно и без. Я пока в нём».
Лёха хмыкнул и хлопнул меня по колену.
— Нормальная у тебя баба. С характером. Теперь пиши: сними верх.
— Там же Лена.
— А что Лена? Что она там не видела? Сама же говорит — можно. Пиши.
Я сидел на корме, на мокрой от брызг подушке, с телефоном в обеих руках. Солнце било в экран, я прикрывал его собой. Написал: «Сними верх». Подумал и добавил от себя: «Если можно». Лёха прочитал и поморщился, но ничего не сказал.
В этот раз ответ шёл долго. Лёха успел вытащить двух рыб, серых, с жёлтой полосой, и бросить в ведро. Потом у него зазвонил телефон. Он отошёл на нос, сказал в трубку: «Ну. Ну. Нормально. Давай», — и вернулся. Через минуту пришло фото.
Она лежала на шезлонге на животе, подбородок на скрещённых руках, глаза в объектив. Завязки лифчика были распущены и свисали по бокам, грудь прижата к полотенцу, видно только край, белый, незагорелый. Снято сверху, чуть сбоку, с высоты человеческого роста. Не с вытянутой руки.
— Это кто снимал? — спросил я, не Лёху, а вообще.
Лёха пожал плечами:
— Лена твоя, наверно. Кто ещё. Спроси, если хочешь.
Я спросил сам: «Кто снимает?»
«Лена. Она говорит, глупо мазаться кремом в лифчике».
Я перечитал это раза три. Глупо мазаться кремом в лифчике. Значит, она уже без лифчика, и Лена её мажет, или она сама, а Лена смотрит. Он забрал у меня телефон, посмотрел на фото, растянул на экране край белой груди и вернул.
— Дальше. Пусть повернётся.
У меня руки были в рыбьей слизи — я, оказывается, снимал с крючка вторую рыбу, пока он смотрел, и не заметил, когда начал. Лёха вытер мой телефон о свою рубашку и сказал:
— Давай я. Ты вон, вымой руки.
И я отдал. Я перегнулся через борт, мыл руки в морской воде, а за спиной слышал, как он стучит по моему экрану. Вода была прозрачная до самого дна, и
я и Катя