конец за борт ушёл, а ты как раз газу дал. Ну Дима, ну спасибо.
— Я не видел.
— Да понятно, что не видел. Ты в телефон смотрел.
Он долго пробовал срезать шнур ножом, свесившись с кормы, а я ухватил его за пояс и подавал то нож, то багор. Телефон я положил рядом, на подушку. Лёха увидел, взял его мокрыми пальцами — «наступим — утопишь» — и запер в ящик под штурвалом. Я не спорил. Потом он порезал руку и снова выругался. Мотор у катера стоял внутри, под палубой, винт — под днищем, и поднять его из воды, как подвесной, было нельзя. Шнур намотало плотно, до самого вала: без водолаза не достать. Нас медленно сносило к маленькому голому островку, и Лёха бросил якорь в бухточке под ним, на песок, метрах в пятидесяти от камней. Потом достал свой телефон, прошёл с ним от кормы до носа, поднимая над головой, набрал кого-то, послушал — «нет сети» — и сунул его обратно в нагрудный карман.
Солнце уже садилось, когда со стороны пролива показалась лодка. Старая деревянная, с рыбаком в оранжевых штанах. Лёха замахал ему, рыбак подошёл, они долго говорили по-хорватски, рыбак мотал головой и показывал на свою лодку, где всё было завалено сетями и ящиками.
— Одного возьмёт, — сказал Лёха. — Больше места нет. Катер один на ночь не оставишь — разворуют или сорвёт с якоря и унесёт. Езжай ты. Ты гость.
Я посмотрел на чужую лодку, на сети, на рыбака, который ждал и курил.
— Только водолаза ты ночью не найдёшь, — сказал Лёха. — Ни языка, ни телефонов. Найду я — утром будем здесь. Найдёшь ты — к обеду.
Я сказал, что останусь.
— Вот и ладно. Вода есть, вино есть, спальник в рубке. Ничего с тобой не будет. А Юле твоей дадут знать: заеду в «Ловорику», скажу на ресепшене, пусть ей позвонят. Отсюда всё равно не дозвонишься.
Я кивнул. Голова гудела от солнца, от шнура, от всего этого дня, и я подумал только одно: хорошо, что не мне ей объяснять.
Он перекинул ногу через борт в чужую лодку, и рыбак сразу дал ход. Только тогда я вспомнил про телефон. Свой Лёха унёс в нагрудном кармане. Мой остался в ящике, под замком.
— Лёха! Ключ!
Лодка уходила, мотор у неё стучал громко, с перебоями. Лёха обернулся, похлопал себя по нагрудному карману, развёл руками — то ли «забыл», то ли «не слышу» — и поднял ладонь. Я стоял на корме и смотрел, как лодка уходит в пролив, всё меньше, пока её не стало видно на фоне берега.
Было тихо. Вода плескалась о борт. А потом под штурвалом, в запертом ящике, коротко и глухо задребезжал о железо мой телефон.
Глава 4. Три часа тишины
Короткий бряк о железо — сообщение. Первое пришло в двадцать минут девятого. Значит, сеть тут всё-таки была. К вечеру поймалась, или Лёха днём искал не там. Время я видел по часам на руке. Я стоял у штурвала и смотрел на ящик. Потом второе. Потом третье — с перерывами, как она пишет, когда думает между фразами.
Она писала, потому что я не ответил на голосовое. Потому что я обещал «вечером сам посмотрю», и вечер наступил. Потому что хотела сказать, куда они поехали. Я перебирал причины одну за другой, и ни одна ничего не меняла.
Ящик был железный, крашенный в белое, с врезным замком. Лёхин нож лежал на корме, в ведре с остатками наживки, — тот самый, которым он пилил шнур. Я вытер его о шорты и вставил
Алька