я видел на песке тень от катера и свою тень рядом.
Когда я сел обратно, он показал мне, что написал: «Повернись. Хочу видеть всю». Ничего такого. Я сам мог бы так написать. Не написал бы, но мог бы.
Она повернулась. Сидела на краю бассейна, ноги в воде, руки упёрты назад. Голая до пояса. Грудь небольшая, острая, на солнце совсем белая, с полосками от бретелек, соски сжались, хотя было за тридцать, — от воды, наверное. Лицо без очков, она смотрела не в камеру, а мимо, чуть выше, туда, где стоял тот, кто снимал, и улыбалась ему. Не мне. Тому, кто держал телефон.
У меня встал, и я сидел, согнув ногу, чтобы не было видно. Лёха не смотрел на меня. Он смотрел на неё.
— Красивая, — сказал он. — Вот это я понимаю. — Его телефон опять зазвонил, он глянул на экран и сбросил. — Обедать будем.
Обедали мы на корме, под тентом, за откидным столиком: хлеб, сыр, помидоры, белое вино из сумки-холодильника. Связь пропала совсем, телефон лежал между нами со своим «нет сети», и я каждые две минуты на него смотрел. Лёха рассказывал про рыбу, про то, как в прошлом году у Корчулы его чуть не утопил шквал, про кума, который боится воды. Я не слушал. Я думал про двор с бассейном: где там Лена — рядом с ней? Стоит над ней? И сколько на Юле сейчас осталось от купальника?
После обеда связь вернулась, и сразу три сообщения, одно за другим.
Фото: бокал вина на краю бассейна, а за ним, не в фокусе, её живот и бёдра, и трусы от купальника — чёрная полоска. Фото: она в воде, локти на бортике, мокрые волосы облепили плечи, а грудь — над самой водой, голая, соски касаются кромки. И текст: «Мы пьём вино. Лена говорит, ты на рыбалке, значит, можно».
Он взял телефон, не спросив. Напечатал быстро, я только успел увидеть:
«Умница, девочка. Теперь трусы».
— Она так не любит, — сказал я. — «Девочка». Она злится, когда так говорят.
— Посмотрим, — сказал Лёха и отправил.
Под его сообщением появилось «прочитано». Потом «печатает...». Потом надпись погасла. Потом снова «печатает...» — и снова погасла. Я смотрел на экран, Лёха смотрел на экран. Где-то за островом прошёл паром, и катер закачало на его волне, медленно, тяжело. «Печатает...» загорелось в третий раз и держалось дольше, и я представлял, как она там сидит на краю шезлонга и набирает, стирает, набирает.
Пришло:
«Это точно ты? Что ты мне сказал в первую ночь?»
Лёха поднял брови, посмотрел на меня и протянул мне телефон через столик.
— Отвечай сам, — сказал он.
Я никогда не называл её «девочкой», и, кажется, она поняла, что пишу не я. Можно было написать правду. Я даже начал: «Это не...» — и стёр. Можно было ничего не писать. Связь опять могла пропасть, и всё бы кончилось само.
Он ждал и не смотрел на меня — ковырял ножом пробку от бутылки, — и я понимал: скажу сейчас «хватит», уберу телефон в карман — он спорить не станет. Отвезёт к причалу. И больше не позовёт.
Я написал: «Мы что, анкету заполняем?»
Отправил. Положил телефон на столик. Он забрал его, посмотрел, что я написал, и ничего не спросил про анкету.
Ответ пришёл через минуту.
«Прости. Я дура. Это вино».
И сразу следом фото.
Она лежала на шезлонге на спине, вытянув одну ногу, а другую согнув и отведя к спинке. Трусов на ней не было. Низ живота она прикрыла ладонью — только самое главное, не больше. Лицо в кадр не попало, видны
Вынужденный брак