Лёха посмотрел, хмыкнул и взял телефон. Напечатал одно слово и показал мне, прежде чем отправить:
«Мало».
Вчерашнее слово. Я его тогда напечатал сам, а придумал его Лёха, и она приняла его за моё. К нему было не придраться.
Ответ долго не шёл. «Печатает...» загоралось и гасло, загоралось и гасло. Потом пришло фото, без слов.
Она стояла на четвереньках на широком шезлонге, задом к тому, кто снимал, уткнувшись лицом в полотенце. Ноги чуть расставлены, поясница прогнута, и всё, что у неё между ног, было на виду, крупно, при полном солнце: розовое, мокрое от бассейна, приоткрытое, с капелькой воды. Снимали сзади и сверху, стоя. Через плечо она оглядывалась в камеру, одним глазом из-под мокрых волос, и не улыбалась.
Такой я её не видел ни на одной фотографии. Вживую видел, и при свете, — но там я был рядом, и это было наше. А тут она сама выставила себя камере, ничего не пряча, и смотрел на это не я один. Я не мог вдохнуть, а Лёха перегнулся ко мне и смотрел вместе со мной, долго, так долго, что экран успел погаснуть, и он коснулся его пальцем, чтобы зажёгся снова.
— А ты говорил — спросит зачем, — сказал он тихо.
Потом его телефон зазвонил в третий раз, и в этот раз он взял трубку, отошёл на нос и долго слушал, ничего не отвечая. Вернулся он весёлый.
— Пиши ей: спасибо. И что вечером сам посмотришь.
Я написал. Своими руками, своими словами, только смысл был его.
Я хотел писать ещё — что угодно, лишь бы она не замолчала, — но две полоски опять пропали. Рыбачить я больше не мог. Сказал Лёхе, что хочу обратно, и он посмотрел на меня, усмехнулся и спорить не стал.
К пяти мы пошли к дому. Лёха вёл катер ровно, носом в волну, а я сидел рядом и не выпускал телефон. Пролив между островами блестел так, что болели глаза. Где-то на середине пути, когда появились две полоски, телефон в руке вздрогнул: голосовое. Сорок одна секунда.
— Что там? — Лёха сбавил ход и глянул на меня. Увидел, как я дёрнулся, и, не дожидаясь ответа, потянулся от штурвала и сам нажал на треугольник. — Давай послушаем.
Сначала шум, вода, музыка откуда-то издалека. Потом её смех — так она смеётся, когда выпьет и ей хорошо, только громче и не со мной. Мужской голос рядом, низкий, слов не разобрать. Второй мужской, дальше, что-то спросил, и там захохотали. Потом она, близко к телефону, запыхавшись:
«Дим, тут к Лене друзья пришли, двое, они... Нет, подожди. Дим, ты слышишь? Мы сейчас поедем в...»
И обрыв. Голосовое кончилось на полуслове.
Я нажал «позвонить». «Нет сети». Нажал ещё раз. Связь вернулась на секунду, пошли гудки — и снова «нет сети». Я написал: «Куда поедете?» Сообщение повисло с часиками.
— Да не дёргайся ты, — сказал Лёха. — Здесь всегда так, у островов. К причалу подойдём — дозвонишься. На, встань за штурвал, а я наживку уберу. Держи вон на тот мыс.
Я встал. Штурвал был горячий от солнца. Сзади, на корме, Лёха возился с вёдрами, сматывал леску, и я слышал, как за спиной он что-то бросает в воду. Я смотрел на телефон, на часики возле своего сообщения, и не смотрел вперёд.
Мотор взревел, захлебнулся и встал. Катер ещё немного прошёл по инерции и закачался боком к волне.
Когда я обернулся, Лёха уже лежал животом на корме и смотрел под воду, под днище. Выругался.
— Шнур на винт намотало, — сказал он. — Я сматывал,
Гарри Поттер, Драко Малфой и рабыни Хогвартса (глава 2)