Холодный серый день; такой же одинаковый, как и все эти неопределенные дни.
За завтраком миссис Хоули хранит молчание. Завтрак здесь — это целый ритуал: тосты, мармелад и неизменная тишина. Горничные молчат, только снуют туда и обратно по комнате, словно они только белые фартуки, плывущие по воздуху.
В этом утреннем столе нет ничего необычного, просто две женщины и один мужчина начинают свой обычный день в Лондоне. Конечно, у нас бывают и развлечения, те же вечера за фортепиано с Шуманом, [немецкий композитор, педагог и влиятельный музыкальный критик. Широко известен как один из выдающихся композиторов эпохи романтизма] однако обычно в доме царит безмолвный порядок. В залах тихо, разве что слышно шуршание слуг; этих горничных, влачащих свое незавидное существование.
Мне не удается избежать взгляда Джепсона. Он всегда смотрит на меня, и уйти от этого нет никакой возможности. Но он никогда не улыбается, — если бы он улыбался, я бы не выдержала. Интересно, этот человек вообще улыбнется когда-нибудь? Впрочем, на данный момент достаточно его взгляда.
Миссис Хоули царствует, мистер Хоули кивает. У них свои договоренности, которые проявляются даже в тишине за завтраком. Я же думаю о груди своей хозяйки; упругих полушариях Маргарет. Иногда ей нравится, когда ее называют по имени, например, во время чаепития и вечером.
Я уже привыкла к своему служению, привыкла служить. У меня есть своя комната, где у меня есть все необходимое. Когда меня просят, я выступаю в роли компаньонки. Проявляю послушание, нагибаюсь, и преклоняюсь в этом доме. Но не так, как делают слуги — ведь я не слуга, я не призрак.
Миссис Хоули часто улыбается мне своей тонкой улыбкой — я должна получать удовольствие от своего подчинения; она настаивает, чтобы я тоже получала от этого наслаждение.
Ей нравится предлагать свой задок. Вечером, после тихого часа за карточной игрой, она призывает меня в свою комнату, чтобы я ласкала, целовала и лизала ее. Ей нравится, когда ее вылизывают, и пока я работаю своим язычком, она выгибается, стоя на коленях и разведя свои бедра.
А иногда бывает и наоборот, уже хозяйка пробует меня своими пальцами; гладит мои округлости, трогает мои потаенные места. Она любит бутон моей задней розочки; ей нравится щекотать меня, пока я не начинаю постанывать.
Бывают моменты, когда я теряю рассудок в темноте ее любовного лона, в ее рощице, когда лепестки ее нижних губок раскрываются для моего языка. Кончает миссис Хоули скупо. Она отворачивает лицо, вздыхает, и тихо дрожит, пока ее сладкий ликер капает на мои губы.
Один только Джепсон доставляет мне удовольствие. Полное и неизбывное наслаждение после полуночи, когда все остальные спят. Каждый раз я жду его, прислушиваясь к звукам в доме, дрожа от нетерпения.
Когда завтрак закончился, миссис Хоули спрашивает:
— Кларисса, тебе нравится леди Олдершоу?
Я отставляю чашку с чаем.
— Да, думаю, да.
— Ей хотелось бы обладать тобой. И если у тебя есть желание, то можешь отправляться.
— Отправляться?
— Жить с ней, разумеется.
От этого шокирующего известия я задрожала. Мистер Хоули кажется незаинтересованным; он берет газету, наверняка раздумывая о своих одеяниях.
Разве я им надоела? Я должна уехать к леди Олдершоу, потому что я им надоела? Найджел не предупреждал меня об этом.
Мои мысли возвращаются к леди Олдершоу; я вспоминаю белоснежную, словно слоновая кость, кожу ее рук, пьянящий аромат ее любовной рощицы.
Да, я отправлюсь к ней.
*****
Сказано — сделано, и я переезжаю в замок леди Олдершоу как ее услужница.
— Ты должна называть меня Эвелин.
Ее глаза смеются; она всегда так веселится, обладая мной. Мы стоим в комнате у портнихи; комнате, наполненной зеркалами, пуфами и диванчиками. В каждом зеркале
Детство (часть 1)