Меня зовут... ну, пусть будет Алексей. Возраст? Сорок с чем-то, неважно. Работа — тоже не главное, какая разница, кем ты был, если однажды мир вдруг перевернулся в самую обыкновенную зимнюю ночь? Это случилось в прошлом году, в феврале — ближе к концу месяца, когда зима на пределе своей власти, и всё кругом будто замерло в ледяном безмолвии.
Мне тогда пришлось по делам съездить в один дальний район — черт знает куда, на самый край области. Назад возвращался уже вечером. Снегопад разыгрался такой, что видимость упала почти до нуля. Ветер хлестал снежными потоками, как кнутами, дорогу замело так, что местами приходилось угадывать, где заканчивается обочина. Я вел свой «Toyota Land Cruiser» осторожно, почти крадучись, боясь застрять или сойти с трассы в какой-нибудь кювет.
Фары едва пробивали вперед белесую круговерть, дворники лихорадочно скребли стекло, будто и сами нервничали. В салоне было тепло, гудела печка, пахло кофе из термоса и немного озоном — от подмерзшего обдува. Я свернул с проселочной дороги, надеясь наконец выехать на основное шоссе — там хотя бы снегоуборочная техника ходит, и дорога более-менее чистится.
И вот, когда я уже плавно выходил на развилку, случилось то, что заставило меня буквально выжать тормоз в пол.
В потоке завывающего ветра и снежной пыли, в свете фар возникла фигура. Женская. Одинокая. Почти нереальная.
Она стояла у края дороги, на высоком снежном отвале. И — Боже правый — была совершенно голая.
Нет, я сперва решил, что мне это показалось. Может, это рекламный щит с дурацкой инсталляцией. Или плод воображения — я ведь не спал толком, и день был напряженный. Но нет. Это была она. Живая. Настоящая.
На ногах у девушки были туфли на тонких шпильках — открытые, вечерние, абсолютно не для снега. Через просвет между тонкими ремешками было видно: пальцы ног подмерзли, но каждый ноготок аккуратно выкрашен — винно-красным лаком. Контраст почти болезненный: нежная женская кожа и грязноватые сугробы, морозный ветер и обнажённость, в которой не было даже намёка на защиту — ни белья, ни платка, ни шарфа.
Она оглянулась, увидев мой притормозивший внедорожник, и резко развернувшись бросилась к нему, как будто это была ее последняя надежда.
Переступала через снежные холмы осторожно, как по битому стеклу. Шпильки проваливались в рыхлый снег, она спотыкалась, размахивала руками, чтобы удержать равновесие. Иногда оглядывалась — будто боялась, что я сейчас поеду дальше. Потом вдруг побежала, насколько позволяли её замерзшие ноги и нелепая обувь.
Ветер трепал её коротко стриженные, тёмные волосы. Лицо — бледное, с алыми пятнами на щеках, тонкими губами, судорожно сжатыми, и глазами... Глазами, в которых отражалась только одна эмоция — отчаянная, почти животная мольба.
Она добежала до машины, прижалась ладонями к стеклу двери. Дыхание тут же запотело на стекле, она открыла рот, что-то сказала, но я ничего не услышал — только увидел, как дрожат её губы.
Я почти механически нажал на кнопку стеклоподъёмника, и в салон тут же вломился резкий морозный воздух. Я непроизвольно поёжился — даже несмотря на то, что был в тёплой парке. А она... голая. Совсем. Под -20, да ещё с пронизывающим ветром и колючим снегом, бьющим в лицо — да тут за минуту можно задубеть.
Девушка стояла, дрожа, с прижатыми к груди руками. Её соски были твёрды, как стеклянные бусины, а кожа покрыта мурашками, будто каждая пора пыталась закрыться от холода. Она посмотрела на меня, задержав взгляд. Глаза у неё были тёмные, чуть скошенные, и в этот момент — абсолютно беззащитные.
— Пустите сесть, — выдохнула она почти беззвучно, едва шевеля губами. Голос у неё был
девушка брата