Холодный сибирский воздух обжег легкие, как только они вышли из убогого автобуса. Настя прижалась к Коле, её тонкие пальцы вцепились в его мускулистое предплечье. «Ну вот мы и дома, на год», — попыталась пошутить она, но голос дрогнул. Коля молча обнял её за плечи, его спокойные карие глаза сканировали «объект»: несколько покосившихся бараков, утопающих в грязном снегу, и толпу угрюмых, закутанных в телогрейки мужчин, чьи взгляды моментально прилипли к его жене.
Их «отдельная комната» оказалась квадратом три на три метра в центре общего спального барака, отгороженным с четырёх сторон грязноватыми простынями, натянутыми на веревки. Смех, которым сопровождал это «заселение» прораб — коренастый, лысый мужик по имени Семён Семёныч, — был жирным и неприятным. «Молодожёнам — лучшие условия! Чтоб семейный очаг не остывал!» — бубнил он, похлопывая Колю по спине, но его маленькие глазки не отрывались от гибкой фигуры Насти, отчётливо проступавшей под тонким пуховиком.
Первый вечер. Шёпот, смешки, скрип коек за тонкой тканью. Настя, стараясь сохранять бодрость, быстро разложила свои нехитрые пожитки. Она была в простых спортивных штанах и обтягивающей кофте, но её изящные движения, длинные русые волосы, собранные в высокий хвост, каждое её действие будто притягивало лучи внимания. Коля сидел на краю своей койки, сжимая и разжимая кулаки. Он видел, как в проходе замер, будто «случайно», здоровенный бурильщик, не отводя взгляда от округлостей Насти, когда она наклонялась. Видел, как другой, помоложе, проходя мимо, нарочито громко сказал: «Мёд, не мёд...»
«Коленька, не надо, — шепнула Настя, уловив напряжение в его плечах. — Ничего страшного. Потерпим. С нас не убудет». Она улыбнулась ему своей солнечной улыбкой, и в её зелёных глазах искрилась не наивность, а какая-то железная, почти нелепая в этой ситуации решимость быть счастливой. Эта её бесконечная жизнерадостность, эта неспособность долго хмуриться, всегда обезоруживала его. И сейчас, глядя на её улыбку, в глубине души, под пластом ярости и беспомощности, шевельнулось что-то тёмное и тёплое. Странное, извращённое удовольствие от того, что её красоту видят, хотят...
Конфликт вспыхнул на третий день в общей душевой. Душевая — это было громко сказано: бетонное помещение с шестью ржавыми кранами вдоль стены, без каких-либо перегородок. Женщин на объекте не было вообще, кроме Насти. Им выделили «специальное время» — полчаса вечером. Но в тот день вода в бойлере, как назло, кончилась раньше.
«Иди, я посторожу у входа», — мрачно сказал Коля, стоя у двери в раздевалку. Он слышал, как внутри уже кто-то есть. Слышал мужской смех.
Настя, закутанная в банное полотенце и с тазиком в руках, кивнула. «Ничего, Коленька. Все люди».
Она вошла. Пар стлался по полу. Под двумя кранами мылились двое: тот самый молодой парень с бритым затылком, которого звали Сергей, и более взрослый, с хищным лицом и татуировками на плечах — Виктор. Они замолчали, увидев её. Настя, стараясь не смотреть в их сторону, прошла в дальний угол, повесила полотенце на крюк и, повернувшись спиной, быстро сбросила с себя халат.
Холодный воздух обдул её кожу. Она торопливо открыла кран — полилась ледяная струйка. Она вздрогнула, но начала быстро намыливать руки. За её спиной воцарилась тишина, нарушаемая только шумом воды. Потом она услышала шаги. Не уходящие, а приближающиеся.
«Девушка, ты что, холодной моешься?» — раздался голос Виктора прямо за её спиной. Он стоял так близко, что пар от его разгорячённого тела достигал её спины.
«Я... я быстро», — проговорила Настя, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От осознания своей наготы, от мужских взглядов, которые она буквально чувствовала на своей коже.
Изминения