Виктор и, не дав ей и секунды, мощно толкнул бёдрами вперёд.
Боль была острой, режущей, невероятной. Настя закричала, но крик снова утонул у неё в горле. Она почувствовала, как её анальное кольцо с невероятным усилием растягивается, принимая в себя невероятную толщину. Казалось, её разрывают пополам. Слёзы хлынули ручьём. Виктор замер, давая ей привыкнуть, но удовольствия от этого не было. Была только жгучая, раздирающая боль.
«Вот... хорошая девочка... — прошептал он, начинали медленно двигаться. Каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Но постепенно, по мере того как её мышцы, против её воли, начали приспосабливаться, боль стала смешиваться с чем-то другим. С чувством невероятной, запретной полноты. С осознанием того, что она терпит, принимает то, что никогда бы не приняла в нормальной жизни. И снова, предательски, глубоко внутри, где-то под слоями стыда и отвращения, шевельнулся тлеющий уголёк возбуждения. От своей полной беспомощности. От того, что её используют так, как хотят._
Виктор ускорился. Его удары становились резче, глубже. Он одной рукой держал её за бедро, а другой шлёпал по её ягодице. Звук хлопков по мокрой коже гулко разносился по душевой. Каждый шлепок отдавался жгучей болью и заставлял её тело вздрагивать, что, в свою очередь, заставляло Виктора стонать от удовольствия. Настя уже почти не чувствовала члена Сергея во рту. Всё её сознание было сосредоточено на этой дикой, животной боли-приятности в заднице, на шлепках, на ощущении себя как вещи.
Виктор кончил первым, с низким рыком, вонзившись в неё до предела и замирая, его тело били судороги наслаждения. Он вытащил член, и Настя почувствовала, как по её внутренней стороне бедра что-то тёплое и жидкое стекает вниз, смешиваясь с водой. Она почти потеряла сознание, когда он отпустил её. Она упала бы на скользкий пол, если бы Сергей не подхватил её. Он вытащил свой член из её рта.
«На сегодня хватит, — сказал он, глядя на её разбитое, заплаканное лицо. — Молодец. Завтра, если будешь такой же послушной, позовём тебя помыться снова. А сейчас умойся, оденься и вали к своему муженьку. И помни — одно слово, и ему будет хана».
Они ушли, оставив её одну под ледяной струёй душа. Настя медленно сползла на пол, обхватив колени. Тело ныло и горело в самых сокровенных местах. Во рту стоял противный вкус, из задницы сочилась боль и что-то липкое. Она смотрела на кафель перед собой, и в голове не было мыслей. Было пусто. А потом, сквозь эту пустоту, пробилась её старая, закалённая mantra: Пережила. Ничего. Пережила. Завтра будет лучше. Надо просто терпеть.
Она встала, намылила тело снова и снова, содрала с себя кожу почти, как будто могла смыть случившееся. Затем вытерлась, надела халат и вышла в раздевалку. Коля стоял там, прислонившись к стене. Его лицо было каменным.
«Ты... всё хорошо? — спросил он глухо. — Они что... они тебя?..»
Настя посмотрела на него своими огромными зелёными глазами, в которых ещё стояли слёзы, но уже пробивалась знакомая, стойкая искорка. Она улыбнулась. Слабой, дрожащей, но улыбкой. «Всё хорошо, Коленька. Просто баня жаркая очень. Пойдём?»
Она взяла его руку. Его пальцы сжали её ладонь так сильно, что кости хрустнули. Но он ничего не сказал. Они пошли по тёмному коридору к своему закутку. А Коля, глядя в спину своей жены, на её влажные волосы, чувствуя её дрожь, которую она пыталась скрыть, испытывал дикую, рвущуюся наружу ярость. И под этой яростью, глубоко-глубоко, стыдное, липкое, сладкое чувство. Она такая красивая. И все её хотят. И она... терпит. Моя. И не совсем моя. Он ощутил, как в его рабочих штанах
Сделай мне больно