Что, думаешь, я не знаю, чем они там занимаются, у себя в пыточный? Небось, еще и вас заставляют участвовать, нет?
Москвич кивнул.
— Вот слушайте внимательно, а ещё учитесь понимать по глазам, читать по губам, ловить невысказанные мысли – пригодиться. И чтобы обо всех тёмных интригах я узнавала первой, ясно?
Павел закрыл глаза и коротко кивнул.
— Вот и славненько. – Стеша тихонько поднялась, поставила свою ножку ему на загривок. – А сейчас представь, что ты мотылёк...
— Кто? – опешил Москвич. – Он всё никак не мог привыкнуть к внезапным переменам в её настроениях и темах разговора.
— Тише-тише... Ты – мотылёк. Закрой глаза и представь. Сейчас ты превратишься в мотылька, проскользнешь в ту щель над дверью, и полетишь на единственный огонёк, который будет гореть в том пустом и таинственном помещении флигеля... Там будет стол, на столе – лампа. Керосиновая. Покружишься вокруг неё, только близко к огоньку не подлетай, хорошо?
Слушая её отстранённый, какой-то неестественный голос, Москвич перестал ощущать реальность вокруг себя, а как будто погрузился в тихий, блаженный сон. Он и правда был в этом сне мотыльком. Легко проник сквозь щель над дверью, радостно полетел на огонёк, в состоянии лёгкой и безмятежной эйфории закружился над казавшейся ему огромной, как доменная печь лампой...
— Мотылёк? – изумлённо сказала дежурившая у колодца, в котором сидел Кроха, Святоша. – Да ладно! Не позорься, светлая! Этому трюку уже сто пятьдесят лет!
Она аккуратно достала из кармана своего балахона тонкий шёлковый платок, осторожно, чтобы не спугнуть мотылька, связала его концы замысловатым ведьмовским узелком, и внезапно накинула на заворожено летающее у горловины лампы насекомое. И вовремя! Глупый мотылёк уже собрался нырять в жерло манившего его вулкана.
— Дура! Сгоришь ведь! – испугалась за него Святоша.
И тут же ощутила на своих плечах острые когти прыгнувшей сзади кошки.
Стеша рассмеялась, целуя и обнимая заклятую подругу.
— Трюк-то старый, а работает!
— И долго нам ещё играть в эту дурацкую игру «Сними часового»?
— Не знаю, - пожав плечами, ответила Стеша. – Это режимница Дарвуля выдумала. Вы, мол, на осадном положении, вы все должны быть готовы к нападению демона на вас лично, так что тренируйтесь. Лучше бы в дозор по две девушки отправляла, а так играть в прятки... Не знаю. Мадам Аза ничего подобного не говорила, когда уезжала.
— Надолго она?
— Не знаю. Поехала искать Акулину, а куда, как, и когда вернётся – никто ничего не знает. Скорее всего, следующий урок демонологии у нас будет вести эта вобла Дарвуля, фи... - Стеша передёрнула плечами, карикатурно изображая режимницу.
Илона коротко хохотнула.
— Тогда я провалюсь на домашке. Ни одной оригинальной пытки для твоего кролика я так и не придумала! – кивнула она в сторону колодца.
— Я те придумаю! – показала кулак Стеша. – Как он там? Не скулит, не плачет?
— Нет, стихи читает.
— Какие стихи?
— Не знаю. Про трамвай, про жирафа какого-то... Я не вслушивалась.
— Ясно. Это Гумилёв.
— Кто?
— Николай Гумилёв. Русский поэт. Жил в начале двадцатого века. Расстрелян большевиками.
— Откуда они такие стихи знают?
— Там, в тюрьмах, им делать нечего, вот они и читают всё подряд.
— Ну ясно. Ладно, я спать.
— Пешком не ходи. Там я тебе лошадку оставила, у ворот. Твою лошадку. Или вы с Эллой опять обратно поменялись?
— Не, у Элки теперь бзик – она одну шлюшку трахает на глазах у другой, и всё время меняет их местами.
Стеша покачала головой и помахала руками: мол, никаких подробностей на эту тему знать не хочу.
Подмышка