и мы с царицей уже в опочивальне, голые. Легла она на ложе под балдахином, ноги толстые раскинула и сиськи мнет. Ласкает, то есть. Сосцы у нее крупные, торчком стоят, так и хочется губами прильнуть. Лег я на нее, и закачался на мягких телесах, как на лодочке, а уд уже сам в срамную темноту дорогу нашел. Тычется, лезет, раскрывает мясные ворота. Стал я государыню накачивать, сладкую волну наслаждения по ее телу гнать. Она застонала, глаза закатила и покрывалу белую в кулачках мнет. Будто кошка на лежанку устраивается. Ее затрясло, чувствую, уду совсем тесно, и не протолкнуть. Стало быть, пора, сейчас из Великой бесы полезут.
Я напрягся, прыти добавил, а царица уж головой мотает, сжала меня белыми ляжками, обвила руками и кричит-стонет. Вот как ей невмоготу. Брызнул я горячей плотью раз, другой, третий. Меня корчит от удовольствия, а Великая трясется, будто падучая у нее приключилась.
Отпустило ее, она объятия разжала и лежит, выдыхает. Потная, горячая. Промеж ног жаром пышет как из печи. Улыбнулась царица сыто и говорит:
— Уважил, поросенок! Так тому и быть, дарую тебе богатство. Поезжай к Ульянке, и смотри, чтоб народили с ней шестнадцать детей. А я прослежу. И Вольтеру письмо отпишу, чтоб знал, какие у нас на Руси богатыри водятся.
Я на радостях опять на нее залез, чтобы отблагодарить, как умею, но царица меня за плечо стала трясти и сквозь смех голосом Григория говорит:
— Пробудись, отрок, столицу проспишь.
Оказалось, это он меня теребит, чтобы я просыпался. Разлепил я глаза, посмотрел на своих хозяев, а они, черти, хитро улыбаются и переглядываются. Глядь, а у меня мокрое пятно на кюлотах. Стыдоба-то какая, во сне напрудил! Прикрылся я руками, покраснел и голову опустил.
— Не грех это, когда тебя во сне Эрос одолел. Не смущайся. Это всего лишь инфектум сомниум, влажные мечты. Значит, у тебя самое время настало, поспел. А укорот на такой недуг мы тебе обеспечим, — сказал Григорий и подмигнул Александру.
Не взял я в толк, о чем он толкует, но палец в кюлоты просунул. Батюшки! Липкое все, как киселем намазано. Это что же, пока я во сне с Государыней тешился, уд наяву мне портки семенем испачкал? Вот же неугомонный! Обиделся, поди, что я уж третий день без рукоблудства.
— Что снилось-то? — спросил Александр.
Я возьми да и скажи правду. Ну, а чего? Это ж сон.
— Государыню нашу, матушку пежил... и вот... не сдержался.
Григорий и Александр расхохотались, да так заразительно и не обидно, что и я рассмеялся. Все ж они ничего, понимающие.
— За такие амбиции, брат, можно и голову потерять. Но ты не бойся, мы никому не скажем.
И подмигнул.
А я и не испугался. Шутили они так. Что я, шуток не понимаю?
С тех пор Григорий и Александр почему-то стали называть меня Фаворитом, но это прозвище долго не удержалось — вскоре я получил другое от особенной, но странной девицы-сударыни. А потом еще одно пристало. В том виновата женщина с изумрудными глазами, с которой мне посчастливилось делить постель.
***
Столица меня напугала. Никогда не видел я столько домов в одном месте, да еще таких высоченных и красивых. Любой сойдет за дворец — окна с белыми наличниками, толстые колонны, полуголые каменные мужики и бабы на крышах. Смотрел я на это благолепие, раскрыв рот и гадал, в котором же из них Государыня на троне сидит. Настоящего дворца я в тот день так и не увидел, а привезли меня
День на даче