и застонала, подаваясь мне навстречу. И пошло-поехало. Конечно, тетериться дело нехитрое, вперед-назад, вперед-назад, вот и вся наука, но чего-то мне не хватало. Графиня-то знает в этом толк, а я что, второй раз только. От радости, что все у меня получилось, захотелось мне ее удивить. Смотрел-смотрел я на дрожащее от моих толчков гладкое белое гузно, да как влеплю по нему пятерней затрещину! Анна вскрикнула и взбрыкнула как лошадь, а уд от этого вошел в нее по самый корешок. Она застонала, так протяжно и громко, что даже в гостиной прекратились приглушенные разговоры и смех.
Понравилось ей такое обхождение, можно и не спрашивать. Я осмелел: стал лупить ее по заду левой-правой, левой-правой, а графиня повизгивает, смеется, кричит и ругается одобрительно по матушке. Будет-то завтра пересудов. Вот ведь, кому что — кто-то любит нежную ласку, а кому и побои в радость.
Я ее еще пошлепал и за волосы потаскал. Грубо, но не всерьез. Все ж она фрейлина, а не хвост поросячий. Потом наклонился, сиськи обхватил, помял в свое удовольствие, и за сосцы пощипал-подергал, пока толкался чреслами, а как перевернул на спину, снова наваждение вернулось. Посмотрел в ее глаза и невмоготу мне стало усердствовать. Начал я графиню медленно с чувством охаживать, а она заворковала что-то по-французски и обняла меня за шею. Притянула к себе, поцеловала в нос и шепчет:
— Соваж... мон соваж фавори...
Может и дикарь, но ведь любимый. Сама сказала. И вот откуда слово фаворит взялось, а я сразу и не скумекал! Выходит, точно я ей угодил. Взял и тоже высказал, что у меня на душе было: жё тем, говорю, люблю вас. Я такое даже Ульянке не говорил, потому что не чувствовал. А тут... глаза.
Анна прижала меня к себе еще сильнее, и раздвинула шире ляжки, пока я в нее легонько толкался удом. После таких скачек самое то. Но тешились мы так недолго. Она прикрыла глаза, прикусила губу и стала царапать мне плечи. Тут и у меня закипело, того и гляди через край польется. Я уж не сдерживался — знаю, что теперь-то смогу еще, и не раз, если у нее возникнет такое желание. Уд забился в тесноте и, что есть силы, выплеснул плоть. Раз, другой, третий! У графини глаза широко распахнулись, она выгнула спину и как заорет:
— Ой, мамочки! Больше не могу!!!
И ладошками мне в грудь толкается, уходи, мол. Я с нее слез, лег рядом, а она все не успокоится. Свернулась калачиком, руки меж ног зажала, всхлипывает и дрожит-колотится. Худо ей, что ли стало?
— Что? — спрашиваю, — лихо вам?
А сам глажу ее легонько, чтобы успокоить. Кожа у нее тонкая, гладкая.
Анна отдышалась, повернулась ко мне и голову на плечо положила. И нежно грудь пальчиками погладила. Все как я и мечтал. Вот ведь, какая жизнь у меня настала. Сказка, а не жизнь.
— Хорошо мне, Никитушка. Никогда еще не было так хорошо. Скоро совсем старая стану, а не знала я, что такое бывает.
И чего она на себя наговаривает? Молодая еще, чуть старше Ульянки.
Мы обнялись, помиловались еще немного и нас сморило. Помню, что подумалось совсем не к месту, где-то теперь Лиза. Чью душу губит на этот раз?
Пробудился я с улыбкой на лице, но она быстро исчезла, когда я протянул руку в поисках Анны. Графини рядом не было, вороха одежды на полу тоже. Может это сон? Я потрогал уд и почувствовал корку засохшей плоти. А если опять этот фокус-покус... инфектус... или как его там, со мной приключился? Влажные мечты, в общем привиделись.
Моника и ее собаки