я не выдержал. Огляделся, книгу под мышку сунул, приспустил кюлоты, и уд вынул. Поглаживаю его, нетерпение коплю. Все у нее разглядел — и малую щелку под кустиком, и большую сзади. И сосцы торчащие. Никогда еще такой красоты не видел, даже у статуй.
Лиза обтерлась, и начались загадки: обвязалась она кожаным ремешком на голое тело, а ремешок непростой, будто лошадиная сбруя, с подвязками вокруг ляжек. На подвязках узкие чехольчики. В один она сунула тонкий ножик, в другие воткнула острые железные палочки, длиной в три вершка. И к тем ремешкам чулки подвязала. А еще пальцы перстнями украсила. Один перстень с секретом оказался — нажала она на него, а камень-то и открылся. Лиза повозилась в комоде, достала серебряную шкатулку и насыпала из нее в перстень какой-то белый порошок. Что за тайны? Зачем это?
Не успел я оглянуться, как она натянула короткую черную рубаху, облачилась в черное платье с завязками на груди, взула обувку и... сиганула в окно. Раз, и нет ее. Точно ведьма.
Я разочарованно выпрямился, спрятал уд в штаны и ушел к себе. Все желание пропало.
Выходит, Лиза не такой уж и хороший человек, если душегубствует. Как же она теперь? Ведь душу спасти — не лапоть сплести. Но раз она на государевой службе, значит, лишает жизни только лихих людей. Дело это не богоугодное, но для державы, по всему видать нужное и полезное. Да и как можно говорить о человеке плохое, если знаешь его всего один день?
Я помахал руками, повертел головой как Лиза и попытался с размаху закинуть ногу выше головы. Шлепнулся гузном на пол и вся недолга. Больно-то как! Тьфу ты, пропасть! Толкаться руками от пола даже не стал пробовать. Лег на кровать и взял книгу, но там ничего интересного не нашлось. Буквы оказались допетровские, не понять.
Так я и уснул, думая о Лизе и Ульянке. Других-то баб... женщин я голышом так близко еще не видел. Нет, Ульянка все ж баба. Какая же она женщина? Баба и есть. Ну, девка еще. Самая лучшая на свете. Наверное, лучшая. Откуда мне знать? Вон их сколько, и все разные.
Проснулся, а за окном уже темнота. Пробудился-то я не сам, а от перестука копыт и грохота колес, не иначе Григорий и Александр пожаловали. А раз я в услужении, значит надо встречать, как тот старик и повариха. Сбрызнул морду чистой водицей, отряхнулся и бегом через темный дом на двор. А там никакого старика и поварихи нет. Ничего толком не видать, лишь белеют платья в свете каретных фонарей, и раздается в темноте веселый гомон на французском. Аж на двух каретах кто-то пожаловал.
— Никита, ты ли? — вскричал Александр. Он первый, пошатываясь, подошел к крыльцу, неся большую корзину, в которой что-то позвякивало. — На-ка, неси в гостиную.
Александр обернулся и игриво прокричал:
— Поторопитесь, сударыни, я в нетерпении!
Пока они там любезничали, я нашел замеченное еще днем в уголке огниво и запалил свечи. Но экономно, не так чтоб как во дворце сияло. Женщины-то незнакомые, а мне боязно. Может, в полумраке не заметят, как я краснею. Запалил и встал у дверей, ждать.
Вошла первая дама, шурша платьем. Я поклонился, как учили в трактире — одна рука к сердцу, другая за спиной. Но она все не проходила, вытянула руку и нетерпеливо пощелкала пальцами.
Чего это она, думаю, расщелкалась? Раз ко мне тянет, значит надо целовать? Или что? Ладно, авось я ее правильно понял. Торопливо схватил протянутую руку и чмокнул. Вошла вторая, тут уж я не сплоховал, сделал все как надо. А когда
Пробуждение от оргазма