раньше не доводил свою жену до слез. И никогда раньше не пугал ее. Мне была ненавистна мысль о том, что я могу быть таким человеком; я, конечно, никогда не верил, что способен на это. Однако последние двенадцать часов избавили меня от многих заблуждений.
Я знал, что должен извиниться, но не мог. Мне все еще было слишком больно, и эта смесь вины и боли заставила меня замолчать. Вместо этого, не сказав больше ни слова, я направился в гостиную, а затем через раздвижную стеклянную дверь на задний двор.
Там я сел на нашей палубе, свесив ноги за борт. Я уставился вдаль, одновременно ни о чем по-настоящему не думая и не в силах перестать думать обо всем подряд, пребывая в том сумбурном состоянии, в котором сталкиваются недостаток сна и эмоциональная перегрузка. Гнев все еще крутился у меня в голове, но казался более отдаленным. Он стал менее реальным. На его место пришла грусть, как из-за того, что сделала Кортни, так и из-за того, как я набросился на нее этим утром. Разочарование тоже. Я не получил никаких ответов и не видел никакого способа их получить. Черт, я даже не знал, сможем ли мы разговаривать к тому времени, когда дети вернутся в воскресенье.
Некоторое время спустя - по крайней мере, полчаса, но, возможно, и больше - я услышал, как с глухим стуком закрылась дверь, и это разбудило меня. Должно быть, я задремал, сидя, и наклонился достаточно, чтобы свалиться с палубы или лечь на бок. Я не оглядывался; это должна была быть Кортни, и я не хотел ее видеть, как из-за моей боли, так и из-за страха перед тем, как она может посмотреть на меня сейчас.
Когда ее рука появилась, чтобы поставить дымящуюся кружку с кофе на стол рядом со мной, я не мог не удивиться. Она усугубила это удивление, сев рядом со мной и проводя рукой по моей спине маленькими кругами, бормоча: "Прости".
Я хотел сказать то же самое, но мне все еще было слишком больно. Вместо этого я взял кружку и сделал глоток; она приготовила его именно так, как мне нравилось. - Спасибо, - пробормотал я, не осознавая степени своей благодарности ни ей, ни себе. Из-за кофеина, конечно. Или из-за ее извинений? Трудно сказать.
Мы просидели так несколько минут, Кортни пила свой кофе, а я - свой. Я не был уверен, с чего начать, и она, казалось, была в той же ситуации. Наконец, ее голос мягко спросил: "Ты имел в виду то, что сказал?"
Да. Нет. Я не знаю. "Кое-что из этого, да". - Почти неслышно, - "Многое из этого".
Кортни вздохнула, явно расстроенная, но пытающаяся этого не показать. "Что это значит? Ты... ты не..." Ее голос, и без того хриплый от слез, дрожал от едва сдерживаемых эмоций. - Ты не можешь поверить, что я... что Тайлер и Зои не твои? Это было утверждение, но с дрожащей интонацией вопроса, на который она боялась ответить.
— Нет, - признался я, уставившись в свою чашку. "Но... Но вчера вечером я немного поразмыслил. Я действительно задумался.
"О". - Один-единственный слог, наполненный таким же отчаянием, как и любой другой догмат о страданиях.
Никто из нас больше ничего не сказал, пока я не услышал тихий вздох и, оглянувшись, не увидел, как плечи моей жены поднимаются и опускаются в беззвучных рыданиях, а ее лицо мокро от слез. Она заметила, что я смотрю на нее, и отвернулась; когда я протянул руку, чтобы дотронуться до нее, тихие вздохи превратились в жалобные стоны. "Мне-жаль-так-жаль-что-я-все-испортила- ненавижу-себя-люблю-тебя-
Необычная школа