мне спокойнее будет, если ты рядом». Но не сказал. Задержал взгляд — и промолчал.
Семён...
Он ведь не просто "сосед по бане". Он смотрит на неё, как будто уже всё позволено. А она...
А она ничего. Ни сопротивления, ни объяснений.
Он сжал руль сильнее.
Если бы поехала со мной — было бы проще. Но как объяснить, зачем тащу жену на аварийный объект?
А Настя?.. Что с ней делать? Брать обеих? Что я там — с бабами не расстаюсь, гарем с собой вожу?
Мысленно усмехнулся, но во рту стало горько.
Вот ведь парадокс. Оставить — беспокойно. Взять — нелепо.
Всё, что раньше казалось стабильным, теперь будто зыбкое. Как будто кто-то стёр границы, и все делают, что хотят.
Он глубоко вздохнул. Пальцы на руле посветлели от напряжения.
Настя...
С ней — вообще отдельная история. Если бы я остался — что было бы?
Он резко переключил передачу. Машина отозвалась рывком.
Хватит. Сейчас — работа. Потом — думать.
Работа, как оказалось, не требовала спешки. То, что по телефону звучало как катастрофа, на месте оказалось обычной суетой — пара сорванных сроков, недопонимание с подрядчиком, пару грубых фраз на совещании... и всё. Без него вполне справились бы. Его вмешательство, строго говоря, было необязательным.
Николай чувствовал это почти с самого начала. И всё равно поехал — то ли инстинктом, то ли чтобы отвлечься от того, что творилось дома. А теперь... теперь он уже был в пути обратно. Не стал предупреждать ни Алёну, ни Настю.
Пусть будет неожиданно. Сюрприз... или проверка?
Мысли путались. Что он хотел увидеть? Поймать? Подтвердить то, что уже знал — или ещё надеялся, что ошибается?
Он ехал молча, с привычной прямой осанкой, но внутри всё сжималось.
Надо уезжать отсюда. Из этой деревни. Из этого парного ада. Вернуться к жизни, где есть стены, порядок, контроль.
Он не был уверен, получится ли так вернуть Алёну. Но знал точно — здесь, среди вина, жары и чужих мужиков, он её теряет. Или уже потерял.
***
Кухня. Раннее утро. Из спальни — тишина. На плите шкварчит яичница, в комнате пахнет маслом, хлебом и вчерашним вином. Толик стоит у плиты, в одних трусах, расчесывает волосы пальцами. На губах — довольная полуулыбка. Весь светится.
Скрип половиц. В дверях появляется Семён — небритый, с помятым лицом. Садится тяжело, не здороваясь. Смотрит в одну точку. Молчит.
Толик оборачивается, бросает взгляд:
— Ты чего, брат? — с лёгкой ухмылкой. — Вроде всё нормально было...
Семён долго не отвечает. Только медленно поворачивает голову.
— Ты ж Настю должен был трахнуть, — хрипло, устало. — Чего отпустил?
Толик фыркнул, не оборачиваясь, переворачивая яичницу.
— Да куда она денется, — лениво. — Видно по ней: шлюха ещё та. Только пока ломается.
— Ещё успею ей засадить.
Пауза. Потом, с тенью усмешки, бросает через плечо:
— Или ты, Сёма, к Аленке ревнуешь?
Семён всё так же сидел, чуть сутулившись, локти на столе, взгляд — в никуда. Потом хмыкнул, будто усмехнулся самому себе.
— Да чё ревновать-то, — выдал спокойно, почти лениво. — Таких баб не ревновать надо. Таких — трахать. И отпускать.
Голос звучал ровно, без эмоций. Но Толик уловил в этом что-то... слишком спокойное.
Толян кивнул, пододвигая к нему тарелку с яичницей:
— Ну да. Так и есть, — согласился вслух.
А про себя подумал: уже шестой десяток, а врать всё так же не научился...
Он сел напротив, начал есть. Семён взял вилку, но не прикоснулся к еде.
Молчали.
Толик откинулся на стуле, ковыряя хлеб в тарелке, потом усмехнулся, как будто вспомнил что-то приятное.
— А Настя-то у вас, конечно, бомба.
— Эти её татуировки, проколотые соски... — он присвистнул. — И при этом сиськи — что надо. Не силикон, свои.
Наташкины заметки. Встреча четвёртая.