медленно, будто скользя под силой, опустилась на колени перед ним.
Пол под ногами был прохладным, но тело горело так сильно, что этот холод казался почти нереальным.
Семён не спешил — стоял спокойно, руки на бёдрах, взгляд не отрывался от неё, и в этом взгляде было всё — власть, спокойное принятие её сдачи, и то самое, от чего в ней внутри всё снова болезненно сжалось в новый, острый комок желания.
Алёна стояла на коленях перед ним, пальцы дрожали, когда скользили вверх по его бёдрам, дыхание рвалось на короткие, прерывистые вдохи, а внутри — под грудью, в животе, в самой сердцевине тела — всё пульсировало таким сладким, таким острым напряжением, что казалось: стоит сделать ещё один вдох — и она просто растворится в этом состоянии.
Семён смотрел на неё сверху вниз — взгляд тяжёлый, уверенный, в нём не было ни тени спешки, он знал, что она готова, что она пришла сюда, чтобы быть его, чтобы сделать это — и что сейчас она уже не в силах сопротивляться даже собственным желаниям.
Голос его, когда он произнёс тихо, хрипло:
— Ну же... давай, Леночка... покажи, как ты хочешь меня...
...словно сорвал последний остаток тонкой плёнки в её голове.
Она наклонилась ближе, почти неслышно втянула воздух — тёплый, насыщенный аромат тела и кожи, мускулистый, острый, мужской — ударил в голову, закружил, заставив пальцы сжаться на его бёдрах.
Дрожащие губы скользнули по его члену сначала осторожно — кончиками, чуть касаясь, губы дрожали, щёки пылали, сердце колотилось.
Семён не сказал ни слова — только одна рука медленно опустилась в её волосы, пальцы крепко сжали пряди, не давая ей убежать, но и не торопя, просто держали.
Алёна дрожала, но губы раскрылись чуть шире, язык скользнул вдоль ствола — медленно, с тягучей, мучительной тщательностью, собирая каждый вкус, каждый оттенок этого тепла.
Судорожный вдох, короткий стон — и в следующее мгновение она взяла его в рот глубже, медленно, чувственно, губы плотно обхватили плоть, язык двигался осторожно, ласково, с каждым движением всё сильнее теряясь в этом ощущении полной, сладостной, неизбежной сдачи.
Семён выдохнул медленно, рука в волосах сжалась чуть крепче.
Голос его зазвучал над ней — низкий, с хрипотцой:
— Вот так... умничка... медленно... прочувствуй меня...
Алёна застонала прямо на его члене, вибрация этого стона прошла по всей длине, пальцы её дрожали, но скользили вверх по его бёдрам, по ягодицам, прижимаясь крепче, словно хватаясь за опору.
Движения губ становились чуть глубже, чуть насыщеннее, язык скользил по нижней стороне, ловя вкус, тепло, пульсирующую тяжесть, и с каждой новой волной этого ощущения она тонула всё глубже — в теле, в разуме, в этом бесконечном моменте, где больше не было ни стыда, ни страха, ни вины — только это, только он, только то, как он держал её за волосы, как тяжело дышал над ней.
Губы двигались в медленном, тягучем ритме — вниз, глубже, задержка, тёплый влажный захват — и медленно вверх, язык не прекращал ласкать, скользить, собирать вкус.
В голове было пусто — только сладостное, плотное, почти мучительное ощущение, что она делает то, что должна, что именно сейчас принадлежит ему полностью, что в этот момент он ведёт её, а она лишь следует — и от этого внутри всё сжималось в такие волны, что бёдра дрожали, пальцы цеплялись за его тело всё крепче.
Семён дышал уже тяжело, пальцы в волосах её направляли, но не грубо — он держал её ритм, вёл её по своему желанию, и каждое его тихое, глухое "ещё... глубже... умница..." прожигало её тело новым, волнующим жаром.
Я ждал