самого сладостного безумия, где уже невозможно было дышать ровно, невозможно было сдерживать ни стонов, ни дрожи в теле.
Язык её тянул за собой влажную, горячую дорожку, движения были то медленнее, то чуть быстрее, с переменным нажимом, и в этом ритме читалась та самая осознанная, властная игра — она знала, как именно ломать мужчину, как заставить его захлебнуться в собственном желании.
Пальцы её продолжали двигаться — основание члена скользило в ладони, второй рукой Настя держала его бедро, плотно, уверенно, не давая ему ни шанса отстраниться или сменить этот медленный, обжигающий ритм.
В какой-то момент она чуть отстранилась, дыхание горячей волной прошло по влажной, пульсирующей плоти, и Николай, едва сдерживая стон, судорожно втянул воздух, руки дрожали, вцепляясь в скамью.
Настя подняла на него взгляд — тёмный, ленивый, с той самой сладкой хищной усмешкой, в которой было столько силы, что от этого взгляда он уже почти терял разум.
И прежде чем он успел хоть как-то отдышаться, она плавно скользнула ниже.
Губы её, влажные, тёплые, медленно опустились к его яйцам — сначала лёгкое касание кончиком языка по одной стороне, по другой, едва уловимые, но острые, волнующие движения.
Николай застонал громче, голова откинулась назад, бедра дрожали, но Настя только чуть усмехнулась, продолжая.
Язык её двигался всё смелее — широкими, влажными мазками ласкал по всей поверхности, от самого основания члена вниз, задерживаясь, играя, заставляя его буквально извиваться под её ласками.
Губы её, мягкие, влажные, обхватили одно яичко — нежно, но с тем самым точным знанием, как разрушать мужчину этим ощущением — медленно, сладко всасывала, скользила языком по нему, то посасывая, то чуть выпуская наружу.
Второе — так же медленно, тщательно, тягуче, как любимую сладость, от которой невозможно оторваться.
Пальцы при этом продолжали обхватывать член — медленные, глубокие движения, полные контроля, полные того самого темпа, который вел Николая всё глубже в это сладостное безумие.
Судорожные стоны срывались с его губ, бедра поддавались навстречу её ладони, всё тело горело, сжигалось изнутри от этого ощущения полной, сладостной беззащитности перед ней.
Настя, не спеша, снова поднялась чуть выше, языком тянула дорожку вверх по стволу — медленно, влажно, с ленивым нажимом, и в следующий момент снова поглотила его губами, глубже, плотнее, чувственно, заставляя Николая окончательно потерять контроль.
Её движения стали чуть более насыщенными — плавный, глубокий ритм, губы крепко обхватывали плоть, язык ласкал каждый миллиметр, а в глазах при этом читалась та самая сладкая, уверенная власть:
она делала с ним всё, что хотела — и он был полностью в её власти.
Настя чувствовала, как Николай дрожит под ней всем телом — бедра под её ладонью почти извивались, стоны срывались с его губ всё чаще, всё громче.
Её рука уверенно, с точным, тягучим ритмом, двигалась по его члену — движения крепкие, обволакивающие, дающие ту самую сладостную глубину, от которой он буквально терял голову.
Но она знала — он был ещё не полностью сломан. Ещё не до конца отдан ей.
И в этот момент Настя медленно, с ленивым, обжигающим намерением, скользнула ещё ниже.
Язык прошёл по промежности — влажный, горячий, широкими мазками, задерживаясь там, где чувствительность взлетала почти до безумия.
Николай взвизгнул сдавленно, грудь его с силой вздымалась, но Настя только чуть усмехнулась — низко, довольной мурлыкой, не останавливаясь.
В следующую секунду она опустилась ещё ниже — плавно, не торопясь, скользя языком вниз, пока кончиком не коснулась самого входа — ануса.
И когда тёплый, влажный язык начал медленно, круговыми, тягучими движениями ласкать эту зону — Николай просто взорвался стонами, бедра дернулись, руки сорвались с скамьи, вцепились в её волосы, но не чтобы оттолкнуть — наоборот, чтобы
Все будет хорошо