держать, чтобы не потерять ни мгновения этого ощущения.
Настя только сильнее улыбнулась в этой ласке, чувствуя, как он теряется, как каждый новый круг языком по чувствительной коже заставляет его захлебнуться в сладостной, унизительно-сладкой волне подчинения.
Пальцы её при этом не останавливались — рука всё так же уверенно, глубоко, тянуще дрочила его член, поднимая его на новый пик, пока язык, мягко, тщательно, с влажным скольжением, ласкал анус — не спеша, не торопясь, с тем самым полным вкусом власти, который она сейчас чувствовала до кончиков пальцев.
Голос её прозвучал низко, почти мурлыкая между движениями:
— Вот так... умничка... мой сладкий... весь мой... весь...
И Николай не мог больше думать — ни о чём.
Было только её рука на члене, её язык на самых запретных зонах, и собственное тело, которое взрывалось от этих ощущений.
Тело Николая дрожало под ней всё сильнее — бедра подрагивали, стоны срывались уже почти без голоса, грудь вздымалась часто, прерывисто, и Настя чувствовала, как под её рукой, на кончиках пальцев, он уже был на самом краю — ещё секунда, ещё пара движений, и он сорвётся.
И в этот момент, когда дрожь достигла пика, когда его бедра резко дёрнулись вперёд, когда уже на вдохе он почти вскрикнул, Настя вдруг остановилась.
Медленно, с ленивой, почти садистской грацией, она убрала язык, замерла, пальцы ослабили хватку, рука плавно скользнула вниз, по бедру, поглаживая кожу.
Николай застонал глухо, почти с болью, тело выгнулось, руки судорожно вцепились в скамью:
— Н-нет... боже... Настя... пожалуйста...
Но Настя уже медленно выпрямлялась, глаза её блестели плотной, ленивой хищностью — она смотрела на него сверху вниз, вся в этом моменте, в этой власти.
Голос её зазвучал мягко, тягуче:
— Нет, Коль... не сейчас... — она медленно провела пальцами по его груди, по животу, — ты ещё... не закончил для меня.
Она медленно поднялась на ноги, платье на ней было уже задрано почти до талии — гладкие бёдра, пылающие от жара, блестели в полумраке беседки.
Глаза не отрывались от его лица — она видела, как он умирает от этого пика, как в нём всё пульсирует, дрожит, как он готов сделать всё, что она скажет — только бы получить продолжение.
Настя чуть усмехнулась, медленно закинула ногу через него — и в следующее мгновение оседлала его, садясь сверху, бедра мягко, тяжело опустились на его таз, и Николай в эту секунду взорвался новым стонами, руки метнулись к её бёдрам, к талии, но Настя перехватила их — взяла за запястья, удержала, наклонилась к его лицу.
Губы её скользнули по его уху, голос прозвучал низко, властно:
— Теперь, Коль... я решаю, когда и как... ты кончишь.
Она чуть приподнялась, направляя рукой его пульсирующий, влажный член к своей влажной, пылающей щели — и медленно, с глубоким, обжигающим стоном, опустилась на него, взяв его полностью, до конца, чувствуя, как он входит в неё туго, горячо, так, что она сама не смогла сдержать долгий, низкий стон.
Николай почти вскрикнул, тело выгнулось — но Настя удержала его, бедра вжались крепко, движения стали медленными, тягучими, изматывающими.
Она сидела на нём, оседлав, держа за руки, и медленно, с томной, плавной грацией, начала двигаться — вверх, вниз, бедра вращались в сладостной, мучительной спирали.
Голос её зазвучал низко, шёпотом:
— Ты теперь... мой... весь... и ты кончишь, Коль... только тогда, когда я этого захочу...
И с каждым движением, с каждым тягучим скольжением по его члену, Настя ломала его ещё глубже — в теле, в разуме, в душе — доводя до того самого полного, сладостного подчинения, где осталась только она — и он весь в её власти.
Понятливая сестра