Семён и Алёна уже двигались почти в забвении, их тела слились в медленном ритме, дыхание слилось в жарком мареве.
И вдруг — лёгкий, звонкий смешок.
В следующее мгновение Настя, игриво покачивая бёдрами, оказалась рядом:
— Эй, вы двое... — мурлыкнула, коснувшись пальцами плеча Семёна. — Не забывайте про нас... Мы с Толяном тоже хотим красивый танец. Или тут сегодня только парочки в моде?
В её взгляде — блеск, в голосе — весёлый вызов, но под ним прятался явный подогрев атмосферы.
Настя, с улыбкой скользнув пальцами по плечу Семёна, отступила полшага, обвела взглядом всех:
— А знаете что...
Она кокетливо повела плечами, ткань купальника скользнула по коже.
— На улице... уже прохладненько стало. Кожа-то после пара — вся разогретая... сейчас тут остынем — и всё удовольствие зря пропадёт.
Она взглянула на бокалы на столе, потом — на Семёна:
— Предлагаю так... перемещаемся в дом. Там — и тепло, и мягко, и... музыка по-настоящему заиграет. А вино и настойку — с собой, конечно. Чтоб вечер не прерывать.
Семён с ленивой ухмылкой кивнул:
— Дело говоришь. Ну что, народ — берём бокалы, бутылки — и в дом. Там продолжим... как пойдёт.
Толян аж подпрыгнул:
— Вот это я понимаю! Ща всё соберу!
Он тут же начал собирать бутылки и бокалы, только поглядывал на Настю — сгорая от нетерпения.
Настя с лёгкой улыбкой подошла к Алёне, коснулась её плеча:
— Пойдём, Лён... там поуютнее будет. А тут — правда, прохладно.
Алёна, с сердцем, колотящимся в груди, только кивнула, пальцы дрожали.
В доме было тепло, пахло деревом и свежестью.
На кухне Семён первым поставил на стол настойку и бутылку вина, потом, скользнув ленивым взглядом по компании, ухмыльнулся:
— Знаете что, народ... а давайте не тут толпиться. В спальне — места побольше, матрас широкий, пледы есть... мягко, уютно. Да и... в картишки можно перекинуться. Заодно... на удачу сыграем.
Он подмигнул. В голосе — лёгкая насмешка и явный намёк, но подано без нажима.
В спальне было полутемно и душно — шторы на окнах плотно прикрыты, лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь щель, ложась на пол выцветшей дорожкой. Воздух пах чем-то телесным, распаренным — то ли старыми подушками, то ли тяжёлым пледом, сброшенным в изножье кровати. На стенах — выцветшие обои, тускло-жёлтые, с потёками возле углов. В ногах кровати, чуть в стороне, стояло старое зеркало в полный рост — потемневшее, с тонкой сеточкой трещин у нижнего края. Оно отражало почти всю сцену: от матраса до ближайшей стены.
Кровать была широкой, с пружинным матрасом, обтянутым натянутой простынёй, чуть съехавшей вбок. Плед — серый, мохнатый, будто давно не стиранный — был сброшен в ноги. На подушках остались вмятины, как от недавних тел.
Алёна первой прошла в комнату, почти беззвучно. Она сразу села ближе к стене, чуть прижимаясь к ней плечом, будто ища опору. Настя следом — без суеты, но с той самой ленивой грацией, с которой она всегда входила в любое пространство. Уселась рядом с Алёной, скрестила ноги, провела пальцами по коленке.
Семён, не торопясь, сел напротив Насти — широко, по-хозяйски, словно занимая весь воздух вокруг себя. Толян плюхнулся перед Алёной, шумно, с шорохом, и вдруг, уже сидя, расправил плечи, будто намеренно перекрыл ей путь к выходу. Расположение получилось почти симметричным — две женщины у стены, два мужчины напротив, как перед партией в шахматы, но здесь фигуры были живыми. И напряжение — куда плотнее, чем воздух.
Семён хлопнул по бутылке с настойкой, ухмыльнулся и по-хозяйски устроился на
Всё возможно...