Третий кон пошёл быстрее — все уже были втянуты, карты мелькали в руках, рюмки звенели чуть чаще.
Когда дело дошло до подсчёта, Толян захохотал:
— Ну наконец-то! Настюша, извини, но ты у нас — в пролёте.
— Бывает, — усмехнулась она, не отводя взгляда. — Чего прикажешь, командир?
Толян откинулся назад, широко, с явным наслаждением.
— Хочу, чтоб ты... сняла верх. Покажи, чем городские девчонки отличаются от деревенских.
Настя не стала разыгрывать скромность. Она лишь скользнула взглядом по Семёну, потом по Алёне — та уже прикрывала грудь рукой, но глаз не отводила.
— Ну... вы же просили без глупостей, — мягко сказала Настя и, не торопясь, стянула белый топ через голову.
Под ним — никакого белья. Грудь у Насти оказалась больше, чем казалась под тканью, и куда выразительнее. Полная, высокая, гладкая кожа, соски — крупные, тёмные, и... проколотые. Серебристые колечки поблёскивали на фоне её бледной кожи, а сами соски стояли остро — как от холода, так и от очевидного возбуждения.
Толян вытаращился, будто ему показали портал в иной мир.
— Мать моя женщина... — выдохнул он. — Это... это чё, серьёзно?.. Проколотые?..
Он едва не запустил руку в шорты — пальцы нервно зажались на бедре, дыхание сбилось.
Семён усмехнулся, глядя на Настю:
— Красота... с характером.
Та откинулась назад, не прикрываясь — наоборот, выгнулась чуть сильнее, будто подставляя грудь взглядам.
— Ну... чур не пялиться больше двух минут, — усмехнулась она, — а то я начинаю загораться.
Следующая раздача пошла уже почти в молчании — напряжение в комнате будто загустело, дыхание каждого ловилось в полутьме, а взгляды скользили не по картам, а по телам.
Толян выдал карты с показной невозмутимостью, но руки у него слегка подрагивали. Алёна — снова неудачно. Карты — против неё.
— Опять я, — выдохнула она, глядя в пол. Щёки пылали, грудь поднималась всё чаще.
Семён, не торопясь, потянулся за рюмкой, отпил, посмотрел на неё поверх стакана.
— Леночка, ну раз уж пошла такая жара... — он усмехнулся, откинулся на локоть. — Сними трусики.
Алёна застыла. Несколько секунд — ничего. Только шум дыхания Толика и мерцание проколов на груди Насти в зеркале.
Потом она медленно опустила руки к бёдрам. Трусики были тонкие, почти прозрачные, слегка влажные от жара и тела.
Скользнув пальцами под резинку, она подняла бёдра и начала стягивать их вниз. Медленно. Не глядя ни на кого. Плотная тишина.
Когда ткань соскользнула по ногам и осталась в руке, Алёна на секунду прикрылась, но потом опустила руки. Села, как была — обнажённая, чуть прижав колени, но не закрываясь полностью.
Её лобок был аккуратно выбрит, кожа гладкая, между бёдер — капля блеска, предательски выдавшая, насколько она возбуждена.
Соски по-прежнему стояли, дыхание рвалось, глаза бегали, но она не скрывала себя.
Толян застонал тихо, почти жалобно:
— Да ну на... Бля...
Семён только улыбался.
— Красота требует смелости. Ты — смелая, Лен.
Новая раздача прошла быстро — почти на автомате. Никто уже не думал о правилах, счёт шёл только на дыхания, взгляды и промокшие складки ткани.
Толян, к своему удивлению, вытянул выигрышную карту. Посмотрел на неё пару секунд, будто не поверив. А потом сразу — в голос:
— Ну наконец-то! Настя, милая, ты следующая. Не обижайся, но... снимай трусики.
Сказал без пауз, без шуток — прямо, с горящими глазами.
Настя только хмыкнула.
— Что ж вы, мальчики, все такие прямолинейные... — провела рукой по животу, медленно опуская пальцы к вырезу.
Белые трусики были почти сухими, но плотно прилипали к коже, и когда она встала с кровати на колени, спиной к зеркалу, все увидели, как аккуратно они обрисовывали её формы.
Горячие горянки. Часть 3.